zaeto.ru

Батыгин Г. С., Девятко И. Ф. Миф о «качественной социологии» // Социологический журнал. 1994. №2

Другое
Экономика
Финансы
Маркетинг
Астрономия
География
Туризм
Биология
История
Информатика
Культура
Математика
Физика
Философия
Химия
Банк
Право
Военное дело
Бухгалтерия
Журналистика
Спорт
Психология
Литература
Музыка
Медицина
добавить свой файл
 

 
страница 1 страница 2 страница 3


Батыгин Г.С., Девятко И.Ф. Миф о «качественной социологии» // Социологический журнал. 1994. № 2

http://www.socjournal.ru/article/239

Батыгин Геннадий Семенович — доктор философских наук, профессор, главный научный сотрудник Института социологии РАН. Девятко Инна Феликсовна — кандидат социологических наук, старший научный сотрудник Института социологии РАН..

* Работа выполнена при поддержке Российского фонда фундаментальных исследований, грант 93-06-10046

Во вступительной главе к первому тому «Социальной и культурной динамики» П.А. Сорокин обсуждает возможность собирания элементов культуры в пространственно-механическое единство. В числе собираемых объектов он называет ценности и идеи, а также куски бумаги, разбитые бутылки, жестянки, обрывки одежды, выброшенные ложки, кухонные отбросы, домашние вещи, золу, инструменты — «все эти предметы только что были сметены в кучу или собраны, и данное обстоятельство является единственной объединяющей их связью» [1]. Автор «Динамики» говорит далее о вещах интеллектуального происхождения, тоже не поддающихся внутреннему логическому и функциональному структурированию,— и снова называет их «кучами» (congeries). Проблема заключается в том, что «куча» не может быть понята и объяснена как самодостаточный феномен культуры, обладающий внутренней устойчивостью идеи. Поэтому требуется обращение к внешним, нередко случайным обстоятельствам, которые предопределили встречу в мусорном ящике, скажем, странички из платоновского «Государства» и рекламного буклета автомобильной компании.

Вокруг кучи

Дилемма «качественное-количественное» находится в центре сооружаемой ныне грандиозной эпистемологической кучи и, по мнению многих специалистов, является современным и модным сюжетом, используемым для развертывания нового витка полемики о предмете социологии. Вместе с тем к этому сюжету нелегко подступиться: он ускользает от анализа, как стоимость от буржуазных политэкономов, почти всегда речь идет о чем-то рядоположенном. Даже попытка строгого описания дилеммы влечет за собой необходимость вычленения и описания иных слоев и ракурсов, в том числе имеющих уже устоявшуюся сомнительную репутацию. Достаточно упомянуть противоположение «позитивистской» и «гуманистической» моделей социального познания, эмпирического обоснования социологии и дискурсивного характера общественной науки. Действительно, можно подумать, будто социология разрывается между двумя полюсами.

Дело не сводится к социологии. Еще в начале века аналогичные антитезы формулировались как несопоставимость номотетических и идеографических суждений в рамках общего учения о методе, а в 60-е годы каждый образованный европеец знал о «Двух культурах» Чарльза Перси Сноу. Советская интеллигентная публика была занята тогда культмассовой полемикой между «физиками» и «лириками». Научное же обоснование дилемма получила посредством обнаружения «правополушарных» и «левополушарных» субъектов. Так завершилась многовековая антиномика эйдоса и логоса, преодолевавшаяся временами лишь теми, кто, подобно Платону, Гете и Гуссерлю, умел видеть идеи. Что же касается дилеммы «качественных» и «количественных» методов, обсуждаемой в социологии, то она имеет отношение к противостоянию логоса и эйдоса лишь в той мере, в какой может скрыть свое незаконнорожденное происхождение за претензией на принадлежность к двухтысячелетней традиции.

Сомнительность этой дилеммы распознается сразу же, как только возникает вопрос о генеалогии: что ее породило — логика научного знания или обстоятельства научной жизни? Собственно, она потому и ускользает от анализа, что участники дискуссии не хотят заглядывать в ее метрики. Часто проблема создается из словесных недоразумений: качественные (номинальные) признаки в анализе данных ничего общего с «качественным» подходом не имеют. Во всяком случае, когда в 1972 г. П. Лазарсфельд опубликовал сборник своих классических статей под общим названием «Качественный анализ» [2], никому и в голову не могло прийти, что «качественным» станет называться как раз принципиальное отрицание той строгой методической изысканности, которая отличала лазарсфельдовский стиль. А в начале 90-х годов напоминание об отсутствии непроходимой пропасти между качественными и количественными данными кажется несколько старомодным [3].

Не обременяя себя разграничением возможных смыслов, диспутанты обычно выбирают не методологические позиции, а стороны эпистемологической кучи. Соблазн тут достаточно велик, так как односторонности действительно связаны между собой не только исторически, но и идейно. Скажем, по левую (условно) сторону обычно обнаруживаются и антинатурализм, и методологический релятивизм, и недоверие к объективности как таковой, либо к объективному эмпирическому доказательству. Здесь, слева, часто располагаются лагерем наиболее «теоретические» марксисты (Л. Альтюсер), феминистские критики традиционного социологического анализа, этнометодологи. Своих оппонентов, оказавшихся справа от воображаемой разграничительной линии, они нередко списком зачисляют в «позитивисты». Впрочем, уже признано, что слово «позитивизм» не имеет ни строго определенного смысла, ни замкнутого множества эмпирических референтов [4]. Теперь значительно чаще используются «эмпиризм» и «мужской шовинизм», еще не вполне утратившие терминологическую определенность. На первый взгляд, общей платформой «левого лагеря» является некий антисциентистский импульс, однако и сам антисциентизм скрывает в себе возможность дальнейших аналитических разграничений: антисциентизм этнометодологов скорее основан на идеях интерсубъективности и зависимости социального знания от контекста, т. е. в интересующем нас плане может рассматриваться в качестве одной из версий эпистемологического релятивизма (если не нигилизма). Марксистская же теория и близкие ей версии структурализма строят критику науки и научного истеблишмента на идее неразделимости знания, интереса и власти (хотя некоторые из теоретиков принимают заодно и тезис о дискурсивной природе теории).

Феминистская критика социальной науки также охотно использует идею воспроизводства сложившихся властных отношений при получении и распределении знания, в результате чего сам доступ к познавательным ресурсам представляется структурированным и организованным в интересах сохранения мужского господства в науке. Однако феминистская методология менее восприимчива к глубинным эпистемологическим постулатам теоретического марксизма, касающимся обманчивой, фантомной природы эмпирически наблюдаемых социальных фактов, за которыми замаскированы истинные механизмы событий: «классовые интересы» марксистов или даже «структуры» К. Леви-Стросса; она лишь ставит под сомнение объективность «мужской» интерпретации общества и преимущественное право патриархов означивать, классифицировать и интерпретировать объективные эмпирические данные, не посягая на саму идею объективности и эпистемический статус наблюдаемой реальности. Поэтому в работах, выполненных в феминистской традиции, наряду с критикой сексизма в официальной статистике [5], часто присутствует и вполне обычная статистическая аргументация, почти немыслимая в структуралистских эссе. Вместе с тем, феминистское теоретизирование в социальных науках нередко опирается на наследие «понимающей» социологии, и здесь оно ближе к этнометодологии. Именно убежденность феминистских теоретиков в существенности качественного понимания социальных явлений (Verstehen), дополненная гуманистическим идеалом и импульсом освобождения от «нормальной», устоявшейся социальной структуры, приводит их в лагерь качественной методологии. Однако отмеченная выше умеренность критики научного познания со стороны феминистской теории препятствует принятию наиболее радикальных позиций в спорах о качественном и количественном, происходящих уже на «территории» философии науки — например, в битве натурализма и антинатурализма, в которой больше всего шансов у третьей стороны — «денатурализованного» эмпиризма в духе Куайна. Все эти запутанные обстоятельства с неумолимостью физического закона ведут к появлению «химер», ломающих любые аналитические и пространственные («лево-право») разметки. Такова компьютерная программа для обработки результатов качественных, этнографически ориентированных и феминистских эмпирических исследований. Программа называется «Nudist» и имеет достаточно серьезное методологическое обоснование [6].

Излишне говорить, что по «правую» сторону часто попадают не менее разнородные квазисоюзники, позиции которых в некоторых существенных отношениях далеки или даже противоположны. Ограничимся одним примером. И для «жестких» социологических методологов, преимущественно американцев, и для занимающихся метатеорией «реалистов» (Р. Бхаскар, Р. Харре) большая часть критики «слева» — это идеологическая оппозиция самой науке как рациональному предприятию. Такая оценка обычно не распространяется на феноменологическую критику. Однако в «слое», где расположены традиционные дилеммы философии науки, единство «жесткой» методологии и реализма оказывается проблематичным.

Представления большинства «жестких» социологических методологов распределены (очень приблизительно) вдоль континуума «логический позитивизм — критический реализм — эволюционная эпистемология». Изрядная часть «жестких» методологов полагает, что единство метода различных наук так или иначе обеспечивается существенной ролью эмпирического подтверждения научной теории. Реализм же строит защиту научного метода на постпозитивистском образе научного исследования, где пересматривается природа самой науки. Реалисты отвергают позитивистское убеждение в решающем значении эмпирических наблюдений, в примате, так сказать, языка наблюдений, позволяющих проверить утверждения науки, однако не отрицают ни самого наличия эмпирически наблюдаемого мира, ни важности для теории неких «наблюдаемых фактов». Разумеется, как и для любой философии науки, возникшей после логического позитивизма, для реализма не существует никаких «чистых сенсорных данных» и всякое наблюдение является теоретически нагруженным. Он не доходит до полной релятивизации фундамента науки и, конечно, не заявляет, что все «наблюдаемые факты» полностью определяются теориями или, того пуще, ценностями и интересами исследователя. Как и некоторые другие теоретические перспективы постпозитивистской эпохи, реализм склоняется к идее «сетевой структуры теоретических понятий» (определяемых взаимно) и модели относительного эмпирического подтверждения, то есть подтверждения теоретических гипотез относительно совокупности других теоретических гипотез. Этой ценой ему удается спасти не только идеал научности, но даже давно скомпрометированный тезис единства метода. Разумеется, реал истекая картина того, «что на самом деле делают ученые», радикально отличается от логико-позитивистской. Не обсуждая здесь детали этой картины, отметим лишь тот существенный факт, что в центре ее оказываются онтологические «порождающие механизмы», ответственные за многообразие эмпирически наблюдаемого. Определенная теоретическая модель действия порождающего механизма организует сам язык наблюдения, создавая условия для того, чтобы «эмпирические факты» либо «наблюдаемые регулярности» случались (или не случались). Сказанного достаточно, чтобы заметить и оценить удивительное сходство реалистской и марксистской «онтологии», где предполагается, что истинные механизмы социальной реальности скрыты за фасадом видимого, и вполне логично, например, трактовать классовые интересы «в себе» как генеративные механизмы любых конфликтов. С реализмом и марксизмом соседствуют иные почтенные «онтологии», например, психоанализ с идеями «симптомов», «сил» и «истолкования». Этот пример еще раз иллюстрирует бесконечные инверсии «левого» и «правого» в путанице фундаментальных эпистемологических проблем, когда марксизм, критикующий буржуазную объективность науки, поначалу числился «слева», а реалистская метатеория, сохранявшая веру в научный метод, — «справа».

Желающие включиться в дискуссию о качественной и количественной методологии должны сознавать, что им придется сталкиваться с философскими «скелетами в шкафу» при обсуждении простейших понятий. Поэтому самые сильные аргументы, используемые при критике социологического анализа переменных (в духе Лазарсфельда), в неомарксистской критической социологии и в реалистскои перспективе практически совпадают (достаточно сопоставить позиции Ф. Поллока [7] и Р. Поусона [8]).

Возможно, риторический вопрос — а стоит ли вмешиваться в давние эпистемологические распри ради того, чтобы узнать, какая из методологий лучше, — вовсе не является выводом из сказанного. И даже ссылки на то, что некоторые другие эпистемологические кошмары, несмотря на их очевидную тематическую связь с проблематикой качественной и количественной методологий, нами пока даже не упоминались, не остановят взыскующих истины. Для того, чтобы представить возможный диапазон антиномий, возникающих вокруг обсуждаемых подходов, достаточно вспомнить философскую литературу, посвященную «количеству», «качеству», «мере», «причинности», «закону», «свободе воли». Здесь нет конца.

Обратимся к иным аргументам. Прежде всего, дело не сводится к тому, что квалифицированное обсуждение проблемы требует разрешения каких-то философских споров. В строго логическом смысле сами эти споры неразрешимы. Каковы бы ни были индивидуальные философские предпочтения и чем бы они ни определялись (нам кажется, здесь важнее всего темперамент), большинство согласится с тем, что в основаниях сколь-нибудь серьезных эпистемологических диспутов легко угадываются какие-то предельные противоречия, связанные с природой человека и человеческого познания. И, следуя совету философа, эти противоречия лучше всего «оставить, как они есть».

Утверждая, что в глубинных своих основаниях ряд вопросов, возникающих в дискуссии о количественном и качественном подходах (назовем ее для краткости «Q / Q-дискуссией), неразрешим, мы не стремимся доказать, будто все они бессмысленны. Однако в ходе беглого обзора (или, вернее, не в меру затянувшейся экспозиции) у нас была возможность заметить: некоторые из столкновений, происходящих на (или «в»?) куче, действительно таковы, что их смысл не поддается логичному и последовательному описанию в терминах самого противостояния, без отсылок к историческим контекстам, чувствам и идеологиям. Именно дискуссия, которая не может быть разрешена принятыми в дискуссиях средствами (т. е. без упомянутых отсылок, споров о ценностях и «критики оружием»), по праву заслуживает наименования «бессмысленной». Еще раз оговорим, что обозначение «бессмысленная» употребляется здесь исключительно в указанном выше понимании. Мы вовсе не считаем, что предмет спора отсутствует, участники не видят своих нелепых заблуждений, а саму дискуссию нужно запретить из методологических соображений.

«Q / Q»-дискуссия не может быть понята и исторически верно реконструирована без упоминавшихся отсылок к контекстам, интересам и идеологиям. Именно поэтому она не может быть разрешена в каком-либо строгом смысле. Д. Сильвермен, неоднократно писавший о качественных методах, пришел к выводу: «Проблема с модами (интеллектуальными — Г. Б., И. Д.) состоит в том, что они часто прямо противоположны критическому мышлению: "линия партии" куда легче сочетается с выкрикиванием лозунгов, чем с подлинной работой. Из этого наблюдения я заключаю, что полярности, на которых базируется различие "качественное — количественное", должны быть (используя модный термин) деконструированы» [9, р. 58]. Иначе говоря, следует понять, почему различные исследовательские «практики» и проблемы в одних случаях тематизируются как «качественные», в других — как «количественные». Почему какие-то, зачастую весьма старые, дилеммы социологии или социологические перспективы — например, «структура» и «действие» либо «социальная наука» и «социальная политика» — вновь используются как аргументы и альтернативы в дискуссии о «качественном» и «количественном»? Почему, наконец, следует выбирать между «количественным» и «качественным», как если бы это был выбор между действительно различимыми возможностями?

Призрачное противостояние

В полном соответствии с labelling theory, нынешние сторонники качественной методологии, т. е. социологи, называющие себя так и (или) принимаемые за таковых коллегами, безусловно, сделали первый ход. Именно они ввели в социологический язык саму классификацию и предприняли последовательные попытки определить ее критерии, дабы выявить аутсайдеров. Фундаментом этих попыток стала критика количественных подходов, содержащаяся в классических текстах современной «качественной» традиции [10–13]. Концепция качественной методологии, которая может быть воссоздана из этих действительно блестящих книг, относительно стройна в том, что касается «онтологии» социального. (Впрочем, и теоретические перспективы могут различаться. Книга А. Сикьюрела, например, ближе к традиции, восходящей к А. Шютцу, тогда как X. Шварц и Д. Джейкобе основываются на идеях Г. Зиммеля.) Куда менее согласованы собственно методологические взгляды. Здесь само понятие качественной методологии утрачивает определенность, простираясь от этнометодологии как теории и практики до строго квалифицируемого этнографического метода «включенного наблюдения», возводимого к культурной антропологии и Чикагской школе. Поиск же общего и различного во взглядах качественных методологов на то, что собственно является «демаркационной линией» для качественной методологии, ведет именно к той эпистемологической куче, которую мы уже покинули. Ирония истории заключается в том, что именно проблема демаркации стала могильным камнем логического позитивизма, искавшего, правда, различия между «наукой» и «ненаукой».


страница 1 страница 2 страница 3


Смотрите также:





      следующая страница >>

скачать файл




 



 

 
 

 

 
   E-mail:
   © zaeto.ru, 2018