zaeto.ru

Говорить о стихотворении можно лишь следующим об­разом: нужно быть выше того, что называется стихотво­рением, нужно пребывать вне его и пребывать над ним

Другое
Экономика
Финансы
Маркетинг
Астрономия
География
Туризм
Биология
История
Информатика
Культура
Математика
Физика
Философия
Химия
Банк
Право
Военное дело
Бухгалтерия
Журналистика
Спорт
Психология
Литература
Музыка
Медицина
добавить свой файл
 

 
страница 1


Стихотворениеi
Говорить о стихотворении можно лишь следующим об­разом: нужно быть выше того, что называется стихотво­рением, нужно пребывать вне его и пребывать над ним.

Где права и где знания, которые помогали бы это осу­ществить? Отсутствуют. Следовательно, попытка разго­вора о стихотворении была бы слишком самонадеянной. Но как же иначе?

Тогда более уместным будет позволить себе говорить о том стихотворении, в котором заключается и основывает­ся своеобразие <поэтического>.

Чтобы полностью воспринять своеобразие поэтическо­го, мы должны глубоко проникнуться стихотворением (vertraut sein). Однако, реально только лишь один поэт может глубоко проникнуться стихотворением и поэтическим. Способом говорения, достойным стихотворения, может быть только поэтическая речь. В ней поэт говорит и не о стихотворении, и не из стихотворения. Он поэтически со­здает (dichtet) своеобразие стихотворения. Но своеобразие захватывает его лишь тогда, когда он творит, исходя из предназначенияii своего стихотворения и никак не иначе.

Есть странный, если даже не таинственный поэт. Его имя — Гельдерлинiii.

Он, пожалуй, единственный, кто все еще не слишком близок, чтобы его слово достигло нас, коснулось нас так, чтобы мы остались под влиянием этого прикосновения.

В поэзии Гельдерлина мы поэтически познаем стихот­ворение. «Стихотворение» — это слово сейчас раскрыва­ет свою двусмысленность. Под словом «стихотворение» можно подразумевать стихотворение вообще, т.е. то поня­тие, которое касается всех стихов мировой литературы. Но «стихотворение» может подразумевать и следующее: оригинальное стихотворение, отличающееся тем, что оно един­ственное касается нас судьбоносно, поскольку оно поэти­чески творит судьбу нам самим, именно ту судьбу, в кото­рой мы пребываем, творит, знаем мы об этом или нет, неза­висимо от того, готовы мы или нет предоставить себя этой судьбе.

То, что Гельдерлин своим творчеством созидает поэту и его предназначению, и, тем самым, своеобразию поэзии, их собственнейшее, показывают нам названия таких сти­хов, как «Призвание поэта», «Мужество поэта», и сами эти стихи в их разнообразных вариантах.

Кроме того, гельдерлиновское поэтическое мышление ведет речь о поэзии в форме статей и набросков: «Об обра­зе действия поэтического духа», «О различных способах поэтизирования», «О частях стихотворения». Это же под­тверждает поэтический взгляд на его перевод «Трагедии Софокла», на его «Примечания к Эдипу» и «Примечания к Антигоне».

Однако эти «статьи о...» и «примечания к...» основа­ны на постоянно проверяющемся поэтическом опыте сти­хотворства и соответствуют поэтическому предназначе­нию.

О том, что Гельдерлин на основе своей хрупкой и до­вольно часто вынужденно замкнутой в себе сущности при­водит к абсолютной ясности именно собственный способ стихотворства, говорит третья строфа элегии «Хлеб и вино». В этой элегии, посвященной другу-поэту Хейнце, Гельдерлин обращается к нему и призывает:
...So komm! Daβ wir das Offene schauen.

Daβ ein Eigenes wir suchen, so weit es auch ist.

...jeglichem auch ist eignes beschieden,

Dahin gehet und kommt jeder, wohin er es kann.

Давай! Чтоб мы открытость зрели,

Свое искали, пускай оно вдали.

Ведь каждому Свое было дано

Туда приходит каждый, куда идти он может.

Собственное своего стиха поэт не выдумал. Собствен­ное ему сообщено. Он покоряется предназначению и сле­дует призыву. Гельдерлин называет их в одном из вариантов той же самой песни.

В поэтическом творчестве Гельдерлина и его рукопис­ном наследии особое место занимают варианты.

Слова и обороты, не вошедшие в окончательный текст, иногда содержат внезапные, глубокие проникновения в своеобразие его стихотворства. Вариант прочтения к стро­ке 45/46 «Хлеба и вина» звучит так:
Vor der Zeit! Ist Beruf der heiligen Sänger und also

Dienen und wandeln sie groβem Geschike voran.

Заблаговременно! — святых певцов призванье

Заранее служить судьбе и изменять великую судьбу.


«Заблаговременно!». До какого времени говорят при­званные поэты свои слова? Какая судьба является вели­чайшей? Гельдерлин говорит это о времени, которое поэт заблаговременно называет в песне «Мнемозина»:
Lang ist / Die Zeit.

Является долгим / Время.


Тогда мы спрашиваем: как долго? Так долго, что это время выходит за пределы нынешней эпохи, лишенной богов. Соответственно этому долгому времени, заблаговременное слово поэта также должно быть долгим — загля­дывающим в даль. Оно должно призывать «великую судь­бу». Оно должно воспевать приход современных богов.

Но необходимо ли, чтобы то, что является «настоя­щим», еще только пришло? Однако, под «пришествием» здесь подразумевается не уже пришедшее, а событие ран­него прохождения. Приходящие так, показываются в соб­ственном приближении. В таком прихождении они явля­ются своего рода противопоставленными поэту в настоя­щем: приходящие суть современные (gegen-wärtige) боги. Приближающиеся в таком образе современники — это, конечно, не возвращающиеся боги Древней Греции, хотя и они, как покинувшие нас, для Гельдерлина определен­ным образом остаются современными и в качестве таковых касаются поэта. Начало второй строфы гимна «Германия» звучит:


Entflohene Götter! auch ihr, ihr gegenwärtigen, damals

Wahrhaftiger, ihr hattet eure Zeiten!

Покинувшие нас боги! Вы тоже, вы, современные тогда

Во истину имели свое время!


Бывшие в тех времена истинно современными, не ушли, они только удалились.

Таким образом, пришествие современных богов ни в коем случае не означает возвращение богов старых. О при­хождении, которое Гельдерлин познает поэтически, яснее говорит такой вариант элегии «Хлеб и вино»:


Lang und schwer ist das Wort von dieser Ankunft aber

Weiβ ist (d.h. hell) der Augenblik.

Diener der Himmlischen sind

Aber, kundig der Erd, ihr Schritt ist gegen den Abgrund

Der Menschen.

Слово об этом пришествии — долго и тяжко,

Но сам момент его — белый (т.е. светлый).

Слуги небесных

Однако землю знают, их шаг направлен к бездне

Человеков.


Если бы мы могли хорошо прояснить этот текст, то он был бы подспорьем в испытании своеобразия стихотворе­ния, сочинить которое было дано Гельдерлину. Однако данный текст ставит наше отважное размышление перед слишком большими трудностями, и поэтому мы выбираем другое слово поэта.

Это слово, при всей густоте своего сложения, идет не­посредственно навстречу нашему вопросу о стихотворении Гельдерлина. Ниже приведенное слово поэта есть одновре­менно вариант, а именно — поздний, к его большой песне «Архипелаг».

Это семь стихотворных строк. Впервые они опублико­ваны Фридрихом Байснером в 1951 году во второй части второго тома штутгартского издания Гельдерлина. Текст звучит так:
Aber weil so nahe sie sind die gegenwärtigen Götter

Muβ ich seyn, als wären sie fern, und dunkel in Wolker

Muβ ihr Nahme mir seyn, nur ehe der Morgen

Aufglänzt, ehe das Leben im Mittag glühet

Nenn' ich stille sie mir, damit der Dichter das seine

Habe, wenn aber hinab das himmlische Licht geht

Denk' ich des vergangenen gern, und sage — blühet indeβ.

Ведь если так близки они, современные боги

Я должен [жить] так, как будто они далеко и темны

в облаках

И имя их быть должно настоящим еще прежде того, как утро

Заблещет и до того как жизнь в полудень горит

Имя их я шепчу про себя, чтоб поэт Свое

Имел; но когда же заходит небесный свет

Думаю я о прошлом и говорю — цветите вновь.
Как только Гельдерлин имеет «свое», он пребывает в дарованном ему предназначении, он является поэтом сво­его стиха.

Вот об этом своеобразии мы и вопрошаем. А познать его можно будет лишь тогда, когда мы направим свою мысль к следующим вопросам: Что есть для поэта «свое»? Как собственное ему дано? Куда поэта ведет эта данность? Откуда эта данность приходит? Каким образом она ве­дет?


Aber weil so nahe sie sind die gegenwärtigen Götter

Muβ ich seyn, als wären sie fern, und dunkel in Wolker

MuB ihr Nahme mir seyn....

Ведь если так близки они, современные боги

Я должен [жить] так, как будто они далеко и темны в облаках

И имя их быть должно настоящим...


Два раза мы слышим «должен» (ein «muβ»). Первый раз в начале второй строки, затем — в третьей.

Первое «должен» касается отношения поэта к присут­ствию современных богов, второе «должен» касается спо­соба наименования поэтом современных богов. Насколь­ко первое и второе «должен» сопринадлежат и касаются одного и того же, а именно сочинения поэзии, становится понятным, как только проясняется, какому образу поэтического должен покориться поэт.

Но прежде мы спрашиваем: откуда идет принуждение? Почему это двукратный приказ?

Первая из семи строк дает ответ, охватывающий все последующие:

Weil so nahe sie sind die gegenwärtigen Götter

Если так близки они, современные боги


Странно, ведь если предположить, что современные боги поэту так близки, тогда называние их имен должно получаться само, и оно не требует особых указаний по­эту. Однако, «так близки» означает не «достаточно близ­ко»; а «слишком близко» («zu nahe»). Гимн «Патмос» на­чинается так: «Близок и трудно постигаем бог». Союз «и» значит: «и поэтому». Бог слишком близок, чтобы его мож­но было легко постичь. Само слово «близок» («nahe») го­ворит в слове «точно» («genau») Старое «точно» означает: задевая за живое. В гимне «Патмос» мы читаем труднопо­нимаемые строки:
Es liebte der Gewittertragende die Einfalt

Des Jüngers und es sahe der achtsame Mann

Das Angesicht des Gottes genau,

Грозоносящий простоту любил своего

Последователя и пусть узрит внимательный

Облик божественный в точности


Слишком близкими, очень уж задевающим за живое оказываются современно-приходящие к поэту боги. Оче­видно, это пришествие длится долгое время и поэтому говорить о нем еще затруднительнее, чем даже о завершен­ном присутствии. Значит, это присутствие человек не мо­жет воспринять непосредственно и не может получить даренное им благо (Gut). Об этом говорится в конце пятой строки «Хлеба и вина»:
So ist der Mensch; wenn da ist das Gut, und es sorget mir Gaaben

Selber ein Gott für ihn, kennet und sieht er es nicht.

Tragen muβ er, zuvor, nun aber nennt er sein Liebstes.

Nun, nun müssen dafür Worte, wie Blumen, entstehet.

Ведь человек таков, что если благом и дарами заботится

О нем сам бог, не знает и не видит того он.

Он должен пред собой нести; но знает он свое любимое

Теперь, и к этому теперь должны слова возникнуть как цветы.


До того, как слово еще не найдено и не расцвело, необ­ходимо вынести тяжкое (Schweres). Это тяжкое ведет поэти­ческую речь к нужде. Она принуждает. Она исходит из «сферы Бога». Элементом божественного является святое (Heilige). Об этом говорит Гельдерлин в песне «У истока Дуная»:
Wir nennen dich, heiliggenöthiget, nennen,

Natur! Dich wir, und neue, wie dem Bad entsteigt

Dir alles Göttlichgeborne.

Зовем тебя, в святой необходимости, зовем

Природой! Тебя, как будто вновь омытую!

И все тебе божественнорожденное.


«В святой необходимости» («heiliggenöthiget») —это сло­во мы слышим только единожды во всей поэзии Гельдерлина — и только здесь. Оно выражает всегда молчаливо присутствующее в нем притязание, подчиняющее поэти­ческое. Это слово означает для нас «должен», которое по­эта принудит «чтобы поэт свое имел».

Куда вынужденно направляется поэт?


Aber weil so nahe sie sind die gegenwärtigen Götter

Muβ ich seyn, als wären sie fern, und dunkel in Wolker

Muβ ihrNahme mir seyn...

Nenn' ich stille sie mir...


«в святой необходимости» находится поэт в говорении, которое является «только» тихим называнием. Имя, в ко­тором говорит это называние, должно быть темным.

Место, с которого поэт принужден называть богов, должно быть таким, чтобы именуемые оставались на нем в современности своего прихождения далекими и, таким образом, всегда приходящими. Чтобы это далекое могло открыться как далекое, поэт должен возвратить себя из затруднительной близости богов, и «только тихо назы­вать» их.

Какой вид имеет это называние? Что вообще значит «называть»? Состоит ли «называние» лишь в том, что нечто наделяется своим именем? И как нечто приходит к имени?

Имя говорит, как нечто называется, имя указывает, как это нечто следует поименовать. Называние указывает на имя. И имя получается из называния. С таким объяснени­ем мы обращаемся в круге.

Глагол «называть» («nennen») происходит от суще­ствительного «имя» («Name»), nomen, ονομα. В нем имеется корень «gno», γνωσιζ, т.е. знание. Имя делает известным. Кто имеет имя, тот везде известен. Называние есть выговаривание, т.е. показывание, которое указывает, как не­что следует познавать и утверждать в его пребывании. Называние раскрывает, освещает. Называние — познающе-позволяющее показывание. Но если оно вынужден­но происходит так, что оно отдаляет себя из близости под­лежащего называнию, тогда такое говорение далекого как говорение в даль становится призывом. Но если подлежа­щее призыву слишком близко, оно должно оставаться «тем­ным», ибо только в таком случае призываемое останется сохраненным в своей дали как названное своим именем. Имя должно закрывать. Называние, как раскрывающее призывание, одновременно есть сокрывание.

Только что услышанное слово «природа» — это поис­тине темное, скрывающе-раскрывающее имя в поэзии Гельдерлина. Если называние есть «в святой необходимости», то имена, в которых называние призывает, должны быть святыми именами.

В заключительной строке элегии «возвращение на ро­дину» («Heimkunft») — эта элегия возникла вскоре после возвращения Гельдерлина из Швейцарии — говорится:
Schweigen müssen wir oft; es fehlen heilige Nahmen,

Зачастую должны мы молчать; недостает святых имен.


Слово «молчать» не означает ли просто: не говорить, оставаться немым? Или поистине может молчать лишь тот, кто может нечто сказать? В таком случае высочайшая сте­пень молчания доступна лишь тому, кто в состоянии по­зволить этому несказанному выразиться в своем говоре­нии, причем только в своем говорении. Гельдерлин заме­чает:
...Nur ehe der Morgen

Aufglänzt, ehe das Leben im Mittag glühet

Nenn' ich stille sie mir...

...Еще прежде того как утро

Заблещет и до того как жизнь в полудень горит

Имя их я шепчу про себя...


Должно ли это значить, что все, подлежащее называ­нию, поэт утверждает исключительно для себя и совсем не хочет оповестить окружающих? Если бы это было так, тог­да он оказался бы неверным своему поэтическому призва­нию.

Поэт называет «современных богов» «тихими». «Тихо» — это значит: затихший, пришедший к покою, пришед­ший к такому покою, в котором покоится призыв в такой ответ, который соответствует святому и этим вполне дово­лен. В песне Гельдерлина «Праздник мира» постоянно по­вторяется слово «тихо».

Тихое называние приходит «еще прежде того как утро / Заблещет и до того как жизнь в полудень горит».

«Прежде» означает определение времени, а именно вре­мени, которое себя временит исключительно через приход и близость богов, через их бегство и удаление.

Называние в святой необходимости должно произой­ти до того, как утром начнется истинный приход дня бо­гов. И закончить себя в полдень, когда загорится огонь на небе. К этому времени выходит «бог, который накалил­ся в стали». Так говорит Гельдерлин в последней строке гимна «Рейн». В наброске к одному из более поздних сти­хотворений он говорит о том, что сталь испускает искры и таким образом связана с огнем. «Бог раскаляется в стали» значит: бог раскаляется в огне небес, т.е., в облаках. Сле­пящий глаза небесный огонь более не сокрыт, как бывает сокрытой темнота облаков.

Определение времени «прежде чем» в каждом случае имеет в виду «заблаговременно!», которое предопределя­ют поэты своим называющим говорением. «Только.../ шеп­чу про себя» — «про себя» могло бы относиться к личному «Я» Гельдерлина, однако далее следуют слова:


Damit der Dichter das seine / Habe.

Чтобы поэт свое / Имел.


«для себя» значит: поэту дарованы современные боги, приближающиеся из дали, называемые в призыве. Их слишком близкое присутствие необходимо поэту, дабы он мог воспринять свое называющее говорение в уже ожида­емом месте дали. Что он там ожидает? Гельдерлин говорит об этом в начале своего последнего большого гимна «Мнемозина», написанного в 1800 году.
...Und vieles

Wie auf den Sehultern eine

Last von Scheitern ist

Zu behalten.

Есть многое

Что на плечах

Как неудачи груз

Несешь.
Даль приближающихся богов поэты указывают в той области бытия, где им отпущена почва, несущая основа. Отсутствие этой основы Гельдерлин называет «бездной» (Abgrund). В указанном варианте элегии «Хлеб и вино», начинаемой словами: «Слово об этом пришествии — дол­го и тяжко», говорит Гельдерлин о «слугах небесных», т.е., о поэтах:


Ihr Schritt ist gegen den Abgrund / Der Menschen

Их шаг направлен к бездне /Человеков


«к» означает: в направлении к пропасти. Чтобы поэт мог выдержать произнесение слов о возвращении, поэту должно быть приказано «свое / Иметь». Ударение падает не только на слово «свое», но одновременно, и еще более сильно, на слово «иметь». Это слово специально выделено в начале следующей строки. Речь идет о том, чтобы осуществить правильное содержание собственного, «нести» тя­жесть, вынести бремя называющего выговаривания воз­ращения современных богов. Также речь о том, чтобы это «про себя» говорение нести.

Однако, собственное принадлежит поэту не как при­обретенная собственность. Его собственное наоборот со­стоит в том, что поэт принадлежит тому, ради чего он тру­дится. Поэтому говорение поэта, взятое в употребление, должно, показывая и скрывая-раскрывая, позволить по­явиться приходу богов, которым для их появления нужно слово поэта, дабы в своем появлении остаться самими со­бой. В восьмой строфе гимна «Рейн» говорится:


...Denn weil

Die Seeligsten nicht fühlen von selbst,

Muβ wohl, wenn solches zu sagen

Erlaubt ist, in der Götter Nahmen

Theilnehmend fühlen ein Anderer,

Den brauchen sie,

...Однако если

Благословенные не чувствуют ничто

Возможно должен быть, если сказать о том

Позволено нам в имени богов,

Другой, кто чувствует, участвуя, за них

Ведь в нем нуждаются они.


И в возникшей годом ранее (1800) песне «Архипелаг» Гельдерлин говорит:
Immer berdürfen ja, wie Heroen den Kranz, die geweihten

Elemmente zum Ruhme das Herz der fühlenden Menschen.

Всегда нуждаются, как герои в венке, священные

Стихии для славы в сердцах чувственных человеков.


«Слава», «прославлять» здесь следует понимать в смыс­ле Пиндара, в греческом смысле, т.е. как позволение появ­ления. Поэт предчувствует то, что предчувствует сердце человека. Он есть иной, он употребляется богами.

Таким робким рискованным словом о потребности бо­гов и соответствующем употребляемом бытии поэтов про­двигается Гельдерлин в основополагающий опыт своей поэзии. Подобающим образом этот опыт осмыслить, воп­росить о той области, в которой он осуществляется, для этого до сих пор существовавшее мышление еще не созрело.




i Данный фрагмент, опубликованный в сборнике «Размышления о по­эзии Гельдерлина» (Heidegger M. Erläuterungen zu Hölderlins Dichtung. Frankfurt am Main, 1981), переведен Сиверцевым Е.Ю., стихотворные фрагменты даются в переводе Миклиса Г.


ii Немецкое слово Bestimmung имеет два главных значения — назначение и определение. Хайдеггер употребляет данный термин, желая подчеркнуть то обстоятельство, что предназначение всегда нуждается в своем соб­ственном определении, а определение конституирует предназначение.


iii Фридрих Гельдерлин (1770-1843) — немецкий поэт-романтик.


страница 1


Смотрите также:





     

скачать файл




 



 

 
 

 

 
   E-mail:
   © zaeto.ru, 2020