zaeto.ru

Молчаливое горе: жизнь в тени самоубийства

Другое
Экономика
Финансы
Маркетинг
Астрономия
География
Туризм
Биология
История
Информатика
Культура
Математика
Физика
Философия
Химия
Банк
Право
Военное дело
Бухгалтерия
Журналистика
Спорт
Психология
Литература
Музыка
Медицина
добавить свой файл
 

 
страница 1 ... страница 9 страница 10 страница 11 страница 12 страница 13


пия с родственниками, состояние которых после случившегося внушает наибольшие опасения.
Общие терапевтические принципы работы с выжившими после самоубийства близкого можно свести к следующим:
1. Оживление, предполагающее не что иное, как метафорическое вдыхание новой жизни в человека с серьезной психической травмой.
2. Восстановление помощь, необходимая для работы переживания горя.
3. Обновление освобождение от тягостных последствий и зависимости от утраты.
Задача психотерапевта состоит в том, чтобы помочь клиенту найти собственную стратегию выживания и оказать поддержку в определении уникальных путей переживания горя, особенно принявшего затяжной характер, невзирая на то, какими бы казуистическими или необычными не показались они на первый взгляд. Для некоторых из родственников горе, правомерное и понятное как определенный этап жизни после утраты, становится смыслом всего дальнейшего существования. Они несут его впереди себя подобно знамени или священному символу, насильно увлекая в удручающе беспрестанное траурное шествие и других близких, часто лишая их возможности выбора жить посвоему. Кроме того, тем, кто решает предложить помощь выжившим после самоубийства близкого, не следует рассчитывать ни на толику благодарности последних. Часто кажется, что их личность разделена на две неравные половины: одна из них, большая, темная, полная боли, страданий и иных двойственных переживаний, связанных с ушедшим, нуждается в заботливой опеке терапевта, и обращена к нему в первую очередь. Вторая, более светлая часть, появляется только тогда, когда процесс переживания горя завершается. Задача терапевтической помощи считается выполненной, если выживший после самоубийства близкого способен интегрировать утрату.
К числу выживших после самоубийства близкого, кроме родственников, следует также отнести значимых для умершего людей, например друзей. Обычно они не только не могут рассчитывать на какуюлибо помощь со стороны, но волею обстоятельств должны сами проявлять максимум заботы, помогая родным и близким справиться с травмой утраты. Сегодня существуют данные, что друзья и коллеги самоубийцы, переживающие случившееся, также являются в течение полугода после потери группой повышенного риска развития тревожных, посттравматических расстройств и даже депрессивных состояний. Этим нарушениям оказывается подвержена почти треть из них. В частности, влияние самоубийства следует особенно учитывать в школах, колледжах, училищах и институтах изза опасности его заразительности и появления так называемых "кластерных попыток" у сверстников. В предотвращении подобных явлений и других травматических последствий велика роль, например, школьных психологов, которые должны обладать знаниями и навыками в стратегии суицидальной превенции. Ее основы могут быть изложены в ходе 34дневных образовательных курсов для преподавателей школ с целью обучения их распознаванию и коррекции травматических переживаний у учащихся. Треть времени следует уделить ознакомлению с проблемой в форме лекций, а остальную часть курса посвятить групповым занятиям (ролевым играм, выражению и обсуждению собственного опыта и переживаний и т.д.) для овладения практическими навыками. При возникновении имитационных самоубийств в школе должна начать работу с учащимися, родителями и педагогами "команда спасения" бригада специалистовпсихологов.
Самоубийство пациента также является травматическим событием для того, кто принимал участие в его судьбе, психиатра, психотерапевта, врача общего профиля, социального работника или медицинской сестры. Кроме суицида, лишь малая толика событий медицинской практики может вызвать такие сильные чувства отчаяния, вины, профессионального и даже личного краха. У персонала обычно нет возможности избежать встречи со смертью, но большинство этих случаев, учитывая род их деятельности, кажутся "понятными", "обычными", "естественными". При самоубийстве подобные характеристики оказываются неприменимыми это утрата, которую можно было предотвратить, распознать и избежать. Не случайно в медицинской среде существует закономерное убеждение, что большие внимание и забота, тщательная оценка состояния больного и предупреждающих сигналов о грядущей трагедии в состоянии предотвратить ее.
Несмотря на очевидные обстоятельства, медицинский персонал долгое время не рассматривался в качестве выживших после самоубийства, а ведь эти люди реагируют на случившееся подобно родственникам и друзьям. Переживание горя врачами, равно как и влияние травмы на их профессиональную компетенцию и навыки суицидальной превенции, длительное время почти не принимались во внимание. Очевидно, не будет преувеличением утверждать, что медицинский персонал можно разделить на две части тех, которые уже пережили самоубийство своего больного, и других, которые столкнутся с этим в будущем. Повидимому, нельзя полностью обезопасить и уберечь себя от этого трагического, но, к сожалению, в клинической практике неизбежного события. Личное отношение и переживание случившегося определяются рядом факторов: насколько долго и тесно находился врач в контакте с пациентом, какими в отношении него были профессиональные обязательства, предсказуемость суицида, место и метод его совершения, степень эмоциональной вовлеченности врача в переживания и судьбу больного, уровень осознания явлений контрпереноса, место, в котором проходила работа с пациентом, является ли ответственность одиночной или может быть разделена с другими профессионалами, на каком этапе своей карьеры находится врач в начале пути или обладает достаточной квалификацией, есть ли возможность супервизии, какие личные доводы используются для объяснения происшедшего, на какой стадии жизненного цикла находится врач, каковы особенности его мировоззрения и клинического мышления. Его переживания могут варьировать от весьма сходных с реакциями близких (охваченность разнообразными эмоциями, самообвинением, отрицанием, уходом, виной, стыдом или даже депрессией), до имеющих скорее отношение к его профессиональной позиции: ощущение трагичности профессиональной ошибки, упущения или неудачи, утраты престижа или положения как специалиста, болезненное переживание пределов и ограниченности, страх перед возможными юридическими и иными неблагоприятными последствиями. Исследования показали, что более половины психиатров испытывали посттравматические расстройства после того, как их пациенты кончали с собой.
Американский ученый Дж.Уорден выделяет пять типов факторов, определяющих реакцию врача на самоубийство больного:
1. Особенности взаимоотношений: характеризующиеся зависимостью, нарциссизмом или амбивалентностью.
2. Обстоятельства времени: если врач пережил ряд суицидов пациентов в течение короткого промежутка времени.
3. Особенности значимых жизненных обстоятельств: если врач в прошлом испытал осложненное горе, депрессию или в детстве столкнулся с утратой родителей.
4. Особенности личности: настоятельное стремление во что бы то ни стало быть сильным и контролировать происходящее, а также трудности осознания собственных чувств.
5. Средовые обстоятельства: отсутствие возможности обсудить случившееся с другими.
Клинические, этические и юридические дилеммы, с которыми сталкивается врач после случившегося, являются более чем очевидными. Однако не меньшее значение для его личности имеют внутренние, часто подавляемые и неосознаваемые переживания. Надо отметить, что эта часть для исследователей, как и для самих врачей, остается настоящей terra incognita. Они бывают в высшей степени удивлены или поражены, обнаруживая в себе скрытые эмоциональные нарушения, затрудняющие обыденную или профессиональную жизнь. Существуют различия в реагировании и между полами. На них устойчиво влияют мифологические представления массового сознания о женщинепрофессионале в той или иной области. Лицемерие мужских обыденных представлений заключается в том, чтобы сохранить женщину зависимой и подчиняющейся навязываемым требованиям, ограничить, регламентировать и контролировать круг ее активности. Если женщина как специалист терпит неудачу, общество охотно спешит объяснить это ее непрофессионализмом. Если же она достигает успехов, то они приписываются чему угодно, только не ее способностям или талантам. Подобное отношение, несомненно, сказывается на профессиональной идентичности женщины, часто приводя к низкой самооценке, страху "потерять лицо" или оказаться несостоятельной. Поэтому, естественно, в случае суицида своего пациента они испытывают более сильное чувство стыда или вины, порой отчаянно опасаясь возможной дискредитации как специалиста, нередко они чувствуют растерянность, безысходность и даже потерю смысла жизни, приписывая себе множество недостатков, реально им не присущих. Как свидетельствуют исследования, проведенные на Западе, только небольшое число женщин специалистов справляются с драматическими коллизиями в своей профессиональной деятельности без серьезных последствий.
Медицинскому персоналу, особенно при длительной работе, приходится, естественно, переживать не одно самоубийство их подопечных. Кроме того, деятельность в медицинских учреждениях сопряжена с ожиданием его повторения, что требует особой подготовки и своевременного использования адекватных приемов личностной защиты. Они могут существенно различаться у мужчин и женщин. Очевидно, эти и другие обстоятельства, еще подлежащие выяснению, должны приниматься в расчет при изучении проблемы отношения медицинского персонала к самоубийству. Однако уже сегодня следует считать аксиомой, что каждый врач или другой представитель медицинской профессии после совершения больным самоубийства испытывает горе или состояние, близкое к нему, безотносительно к способности или желанию поделиться им с другими. Поэтому возникает очень важный практический вопрос каким образом можно уменьшить интенсивность и длительность посттравматических переживаний и их неблагоприятные последствия?
В этом случае к врачу следует подходить с теми же мерками, что и к любому горюющему человеку. Прежде всего следует иметь в виду, что горе это индивидуальный для каждого человека процесс, протекающий во времени. Скорость переживания, интенсивность работы горя является уникальной личностной константой. Попытки насильно ускорить выполнение этой тяжелой работы могут привести к усилению психической боли и других постсуицидальных феноменов. Вместе с тем, помощь врачу может и должна быть оказана, по меньшей мере, по двум направлениям:
1. В поддержании его профессиональной состоятельности и компетентности: этому служит коллегиальное обсуждение истории болезни пациента, проведение психологической аутопсии, разработка оптимальной стратегии бесед с родственниками (кто, как и о чем будет их информировать) и неоднократное подтверждение осознания, что принятое решение находилось в сфере ответственности больного.
2. В поддержке возникших личностных переживаний: врачу необходима помощь в определении, выражении и облегчении собственных эмоциональных проявлений, в осознании и принятии неизбежно существующих пределов и ограничений, в подтверждении, что горе носит универсальный характер, в предотвращении взаимных обвинений или заблуждений относительно всемогущества медицины.
Эта помощь может быть реализована в ходе индивидуальной (с супервизором) или групповой работы. Особый такт и уважение следует проявить к личностным защитам, работа с которыми должна проходить в атмосфере принятия и безопасности. Комуто поначалу стоит предоставить возможность уединения для конструктивных размышлений и переживания, другие могут нуждаться в непосредственном разговоре и выражении чувств своим коллегам. В ходе работы целесообразно подчеркнуть, что самоубийство больного может стать уделом любого профессионала. Практика показывает, что в нашем обществе медицинский персонал оказывается недостаточно профессионально подготовленным не только к самоубийствам, но и к смерти больного вообще. Этому в немалой степени способствуют разнообразные мифы о самоубийстве, до сих пор имеющие широкое хождение в медицинской среде.
Таким образом, книга К.Лукаса и Г.Сейдена является, несомненно, своевременным изданием, не только освещающим мало известные страницы науки о саморазрушающем поведении человека, но, повидимому, могущим способствовать развитию оригинальных отечественных исследований в этой области, повышению осведомленности и готовности прийти на помощь человеку в психологическом кризисе.
А. Н. Моховиков,
кандидат медицинских наук,
начальник отдела Одесского городского центра,
социальнопсихологической помощи
детям, подросткам и молодежи,
член Международной ассоциации
превенции самоубийств

ЭПИЛОГ


ИСТОРИЯ КРИСТОФЕРА ЛУКАСА ЛИЧНЫЙ ИТОГ

В предыдущих главах этой книги мы писали о других людях, которые пережили суицид любимого человека. Здесь я продолжаю историю, начатую во введении, мою историю. Я делаю это не для того, чтобы приобрести известность как родственник самоубийцы, а потому, что мне кажется это полезным, так же как для меня было полезно поговорить с другими. Естественно, мой опыт суицида не был уникальным; и я уверен, что другим людям, переживающим подобную ситуацию, будет полезно узнать о нем и о том, как в течение многих лет я жил с последствиями этой смерти.


Моя история будет следовать логике построения остальных частей книги: сначала хронология, затем сделка молчания, мои эмоциональные реакции, другие сделки, и наконец, как я научился более полно выражать себя в своих реакциях.

ХРОНОЛОГИЯ



В то лето моя мать обратилась за неотложной помощью к своему психиатру. У нее внезапно началась депрессия, в то время как она работала консультантом в лагере в Мэне, которым заведовали ее друзья. За несколько лет до этого ей был поставлен диагноз "маниакальнодепрессивный психоз" и она получала классическое лечение 30х годов, которое изза отсутствия лекарств сводилось к электрошоковой терапии и терпению. В дополнение к этому, по настоянию бабушки она посещала психоаналитика. А тем летом, когда она была в возрасте тридцати трех лет, депрессия ее усилилась до такой степени, что она больше так жить не могла.
Вот она, в летнем лагере, помогает девочкам причесываться по утрам, носит шаровары и форменную блузу с галстуком, отдает честь при подъеме флага по утрам, наблюдает, как дети бегают, играют и занимаются своими делами. Депрессия быстро возросла, она вернулась в наш просторный дом времен Революции в Уайт Плейнс, штат НьюЙорк.
Мой брат отдыхал в лагере в Вермонте, а я играл с друзьями, не помышляя о беде. Мамин психиатр был в отпуске, как и все психиатры в августе, но его дом был недалеко, в Коннектикуте, и бабушка вызвалась приезжать из НьюЙорка и отвозить ее к врачу каждый день.
Между отцом и его тещей уже давно была вражда. У нее, несомненно, был властный характер, она всегда решала за всех (будь то дочь, внук, зять или знакомый), что для них лучше, и настаивала на том, чтобы окружающие исполняли ее решения. Мать не могла противостоять ей. Не мог, повидимому, отстоять свое мнение и отец, который считал, что матери больше было показано лечение электрошоком, чем психотерапия. (Невозможно, конечно, сказать, кто из них был прав. Ничто, по всей видимости, не давало особого лечебного эффекта. Мамино настроение резко колебалось и не поддавалось контролю.) Во всяком случае, в то лето бабушка возила мать ежедневно на своей машине в Коннектикут на сеансы психотерапии и обратно. После одного сеанса бабушка вошла в дом и, нарушая все принципы правильных взаимоотношений между врачом и пациентом, стала говорить с психиатром о матери. Мать вышла в сад. (Несправедливо, конечно, было бы предполагать, что это послужило провоцирующим фактором. Болезнь матери была в самом разгаре. И все же мне хотелось показать вам, какие мысли посещали меня, когда я восстанавливал в уме все это спустя десять, двадцать, тридцать, сорок лет.)
Думаю, мать уже совершала суицидальные попытки в предыдущие годы. Мне говорили, что психиатр, проводивший шоковую терапию, предупреждал отца, что "в конце концов" ей удастся совершить самоубийство. Отец должен был жить с этой мыслью в течение семи лет. В тот день, двадцать второго августа, ожидаемое случилось. За домом психиатра мать нашла осколки стекла и, в бурном порыве чувств, характерном для многих суицидов, она порезала себе руки и шею. Она умерла вскоре после поступления в местную больницу. Я читал полицейские протоколы, сохранившиеся у отца; они были подробными, наглядными, и чтение их вызывало боль. Трудно понять, как человек мог нанести себе подобную физическую травму, какую бы душевную боль он ни испытывал. Чтение этих документов спустя двадцать лет после того, как я узнал о самоубийстве, было для меня большим потрясением.
Итак, бабушка в состоянии шока оставалась в доме у психиатра; отца известили в его офисе в НьюЙорке; дядю вызвали из Балтимора, где он в это время проходил врачебную интернатуру. А что же со мной? Мне решили ничего не говорить, а отослать к друзьям в соседний городок. В этом для меня не было ничего особенного. Мы с Бобби иногда ночевали друг у друга. На следующий день, сказав мне только, что мама "заболела", отец с дядей забрали меня от Бобби и отвезли в лагерь, где был брат. Эта сцена навсегда осталась у меня перед глазами. Я понимал, что чтото случилось, так как обычно шестилетнего ребенка не отправляют в лагерь в середине лета, не позволив ему попрощаться с матерью, забрав его прямо от друзей, не заезжая домой. Но мне ничего на объяснили. Она просто была "больна". На самом деле она уже умерла.
Так, не зная о ее смерти, я отправился в лагерь, приехал туда поздно вечером, устав от долгой и странной поездки. Я плакал, пока не уснул, скучая по дому, испытывая страх и одиночество. На следующий день отец с дядей пришли попрощаться со мной после завтрака. Я снова плакал. Брат тоже был там, но мы не говорили об этих странных событиях. Через десять дней мы приехали поездом домой, и на станции нас встречал один отец в сером "Шевроле". Это меня очень расстроило: где же мама, почему она не встречает нас? Ответ был дан в машине. "Помнишь, когда ты уезжал, она болела? Ну вот, она умерла". Только это и было сказано. Ни названия болезни, ни объяснений. И так десять лет.

МОЛЧАНИЕ


В главе 11, когда мы обсуждали Главную Сделку, мы говорили, что она является соглашением между членами семьи, которое разрешает другие проблемы, в частности помогает справиться с чрезмерно болезненными чувствами. Семья считает, что лучше избегать обсуждения смерти, чем раскрыть эти чувства. Особенно это касается семей, где есть маленькие дети, и, как мы полагаем, в этих случаях такое отношение наиболее вредно. В моей семье, конечно, действовал "заговор" молчания. Для этого было несколько причин.
Восстанавливая ход событий и ситуацию, можно считать, что отец испытывал сильнейшие страдания. Он не мог выдержать чувств вины и гнева, тоски и скорби. Он просто был не в силах говорить о смерти. Он очень тяжело перенес самоубийство жены. В течение года после этого он заболел туберкулезом, болезнью, которая, по современным представлениям, связана с психологическими нагрузками. Он надолго уезжал в санаторий на Запад. Позже, как и многие близкие суицидентов, он стал злоупотреблять алкоголем. Он так и не научился выражать свои чувства, связанные со смертью матери.
Свою роль сыграл еще и постоянный конфликт между бабушкой и отцом. Она хотела, чтобы нам рассказали о случившемся. Подозреваю, что это сразу настроило отца против. Может быть, в моменты более рационального настроя он мог бы согласиться и тогда разговор состоялся бы.

страница 1 ... страница 9 страница 10 страница 11 страница 12 страница 13


Смотрите также:





<< предыдущая страница         следующая страница >>

скачать файл




 



 

 
 

 

 
   E-mail:
   © zaeto.ru, 2019