zaeto.ru

В облегающем персидском платье и тюрбане в тон она выглядела обворожительно. В городе пахло весной, и она натянула на руки пару длинных перчаток, а на полную точеную шею небрежно накинула элегантную меховую горжетку

Другое
Экономика
Финансы
Маркетинг
Астрономия
География
Туризм
Биология
История
Информатика
Культура
Математика
Физика
Философия
Химия
Банк
Право
Военное дело
Бухгалтерия
Журналистика
Спорт
Психология
Литература
Музыка
Медицина
добавить свой файл
 

 
страница 1 ... страница 43 страница 44 страница 45 страница 46 страница 47 страница 48


хранителя. И всякий раз ваше появление сопровождалось му-зыкой. Я бы сказал, небесной музыкой.

Я не знал, как это воспринимать.

— Вы, конечно, сознаете, — продолжал Клод, — что имеете власть над другими людьми. Большую власть. Однако вы редко пользуетесь ею. Когда же пользуетесь, то обычно не впрок себе. Вы стыдитесь того лучшего, так сказать, что в вас есть. Вас скорее считают злым и грубым, нежели добрым. И вы иногда бываете злым, злым и грубым, особенно по отноше-нию к тем, кто вас любит. Вот что вам необходимо в себе изжить... Но скоро вам предстоит испытание.

— В вас, Клод, есть что-то мрачное. Я начинаю подозре-вать, что вы обладаете способностью к ясновидению, или как там вы это предпочитаете называть.

На что Клод ответил: Вы по существу человек верующий. Глубоко верующий. Ваш скепсис — вещь преходящая, доставшаяся вам от какойто прошлой жизни. Вам нужно освободиться от неуверенности — прежде всего неуверенности в себе, — она не дает вам вздохнуть полной грудью. Быть самим собой — это значит всего-навсего плыть по волнам житейского моря вольно, как пробка. Никакое настоящее зло не коснется вас, не нанесет вам вреда. Вы способны пройти сквозь огонь.

Но если вы отклонитесь от предначертанного вам пути, а один вы знаете, в чем он состоит, то сгорите дотла. Из того, что я знаю о вас, это мне яснее всего.

Я вполне откровенно признал, что не услышал ничего та-кого, что не знал бы или о чем не догадывался сам.

— Много раз я смутно чувствовал то, о чем вы сказали сейчас. Однако пока не вижу ясно всей картины. Продолжай-те, пожалуйста, я внимательно слушаю.

— Объединяет нас то, — сказал Клод, Я что оба мы ищем своих подлинных родителей. Вы спрашивали, где я родился. Я найденыш; мои родители оставили меня на чужом крыльце гдето в Бронксе. У меня такое подозрение, что они, кем бы ни были, выходцы из Азии. Может, из Монголии. Когда я заглядываю вам в глаза, я почти убежден в этом. В вас, несомненно, есть монгольская кровь. Кто-нибудь замечал это раньше?

Теперь и я посмотрел долгим взглядом на молодого человека, который говорил мне такое. Я охватил всего его взглядом, так выпиваешь залпом стакан воды, когда хочется пить. Монгольская кровь!Конечно, я уже слышал это прежде. И всегда от людей подобного типа. Когда бы я ни слы

шал слово «монгольский», оно звучало для меня как пароль. Как: «Мы тебя сразу разгадали!» Независимо от того, согла-шался я с этим или отрицал, я был «один из них».

Во всей этой монгольской истории было, конечно, больше символического, нежели генеалогического. Монголы были но-сителями тайных знаний. В некие отдаленные времена, когда мир был един и его подлинные правители предпочитали оста-ваться в безвестности, существовало вот это: «Мы монголы». (Странный язык? Монголы говорят только так.) Существовало нечто телесное, психологическое или по крайней мере физиогномическое, что было присуще всем принадлежавшим к этому странному клану. Их отличие от «остального челове-чества» заключалось в глазах. Дело было не в цвете глаз, не в разрезе, не во взгляде, но в их движении, в том, как они пла-вали в своих таинственных глазницах. Обычно они были как бы подернуты пеленой непроницаемости, но во время разго-вора пелена, слой за слоем, сходила, пока собеседнику не на-чинало казаться, что он смотрит в бездонную черную глубину.

Вглядываясь в Клода, я увидел две черные дыры в центре его глаз. Они были бездонны. Минуту или две мы сидели, не произнося ни слова. Мы не чувствовали ни замешательства, ни неловкости. Просто смотрели друг на друга, как две ящерицы. Монгольский взгляд взаимного узнавания.

Наконец я нарушил молчание. Сказал, что в нем есть од-новременно что-то от Зверобоя и Дэниела Буна. И чуточку от Навуходоносора! Он рассмеялся.

—Меня за многих принимали. Навахо считали, что во мне течет индейская кровь. Может быть, я еще и...

— Уверен, что в вас есть капля еврейской крови, — сказал я. — И Бронкс тут ни при чем! — добавил я.

— Меня воспитала еврейская семья, — сказал Клод. — До восьми лет я слышал только русскую речь да идиш. В десять я сбежал из дому.

— И где это — то, что вы называете домом?

— Это маленькая деревушка в Крыму, под Севастополем. Меня перевезли туда, когда мне было шесть месяцев. — Он секунду помолчал, потом начал было вспоминать детские годы, но остановился. — Когда я впервые услышал английский, — возобновил он свой рассказ, — я воспринял его как родной, хотя слышал его лишь в первые шесть месяцев жизни. Я моментально, почти инстинктивно научился английскому. Как вы можете заметить, я говорю без малейшего акцента. Китайский тоже дался мне легко, хотя не скажу, что владею им в совершенстве...

— Простите, — перебил я, — не скажете ли, сколькими языками вы владеете?

Он на мгновение задумался, словно подсчитывал в уме:

— Право, не могу ответить. Наверняка не меньше чем дюжиной. Тут нечем гордиться: у меня от природы способность к языкам. Кроме того, когда странствуешь по свету, это дается очень легко.

— Но венгерский! — воскликнул я. — Он-то наверняка дался вам нелегко!

Он снисходительно улыбнулся:

— Не знаю, почему венгерский язык считают таким трудным. Языки некоторых индейских племен здесь, в Северной Америке, намного сложнее, я имею в виду с чисто лингвистической точки зрения. Но никакой язык не будет труден, если живешь среди его носителей. Чтобы овладеть языком турок, венгров, арабов или навахо, нужно стать одним из них, только и всего.

— Но вы так молоды! Где было взять столько времени на..?

— Возраст ничего не значит, — остановил он меня. — Не возраст делает нас мудрыми. И даже не опыт, как это изображают. А живость ума. Живой ум и мертвый... Вы должны знать, что я имею в виду. В этом мире —ив любом другом — существуют лишь два класса людей: живые и мертвые. Для тех, кто развивает свой ум, нет ничего невозможного. Для остальных все представляется невозможным, или немыслимым, или тщетным. Когда день за днем живешь среди невозможного, начинаешь задумываться, что же значит это слово. Или, скорее, каким образом оно стало означать то, что означает. Есть мир света, где все ясно и очевидно, и есть мир душевной смугы, где все темно и непонятно. Оба мира реально существуют. Обитателям мира тьмы время от времени приоткрывается мир света, но живущие в мире света ничего не знают о тьме. Люди света не отбрасывают тени. Им неведомо зло. Как и черные мысли. Они не влачат за собой цепи, они свободны. До возвращения в эту страну я общался только с такими людьми. В некотором смысле моя жизнь необычнее, нежели вам представляется. Для чего я жил среди навахо? Чтобы обрести мир и знание. Родись я в другую эпоху, мог бы стать кем-то вроде Христа или Будды. В наше время я выгляжу ма-лость чудаком. Даже вам трудно думать обо мне иначе.

Тут он таинственно улыбнулся, Долгое мгновение мне ка-залось, что сердце у меня не бьется.

- Вы почувствовали себя как-то необычно? - спросил Клод, улыбнувшись теперь более по-человечески.

— Именно что необычно, — ответил я, невольно прижимая руку к груди.

— Ваше сердце на миг перестало биться, только и всего, — сказал Клод. — А представьте, если можете, что будет, если оно начнет биться в космическом ритме... Грядет время, когда человек не будет отличаться от Бога. Когда человек полностью раскроет все свои возможности, он освободится от пут человеческого сознания. То, что называется смертью,, исчезнет. Все изменится, необратимо изменится. Исчезнет необходимость дальнейших перемен. Человек станет свободным, вот что я имею в виду. Как только он делается Богом, то есть понастоящему самим собой, он тут же понимает свое предназначение, которое заключается в свободе. Свобода всему возвращает его истинную суть, каковая есть совершенство. Не думайте, что я говорю как церковник или философ. Я отрицаю и религию, и философию, категорически. Они даже не являются необходимой ступенью, как людям это хочется думать. Их должно преодолеть одним прыжком. Если верить во что-то, что вне тебя или над тобой, станешь жертвой этого. Существует лишь одно — дух. Он все и вся, и когда это постигаешь, становишься воплощением духа. Ты— это все, ничего другого не существует... Понятно, о чем я говорю?

Я утвердительно кивнул. Я был несколько ошеломлен.

— Вы понимаете, — сказал Клод, — но суть от вас усколь-зает. Понимание Ш ничто. Глаза должны быть открыты. По-стоянно. Чтобы открыть глаза, необходимо расслабиться, а не напрягаться. Не страшитесь упасть обратно в преисподнюю. Падать некуда. Вы в этом, и вы принадлежите этому, и однажды, если будете настойчивы, вы станете этим. Заметьте, по-жалуйста, я не говорю, что будете иметь это, потому что тут нет ничего, чем можно было бы обладать. И запомните, вы также не должны будете ничему принадлежать! Вы должны будете освободиться. Не требуется делать никаких упражнений, ни физических, ни духовных. Подобные вещи как ладан— они пробуждают чувство святости. Вы должны стать святым без святости. Мы должны быть цельными... завершенными. Это и значит быть святым. Любая другая святость есть ложь, ловушка и иллюзия...

Простите, что я так говорю с вами, — Клод быстро отхлебнул кофе, — но я чувствую, у нас мало времени. В следующий раз, когда мы встретимся, это будет где-нибудь на краю земли. С вашей неугомонностью вы можете оказаться в самых не-ожиданных местах. Мои передвижения более определенны, я знаю путь, что мне предназначен. М Помолчав, он закончил так: — Раз уж я зашел столь далеко, позвольте сказать еще несколько слов в заключение. — Он подался вперед, и лицо его стало еще серьезнее, Сейчас, Генри Миллер, никто в этой стране ничего не знает о вас. Никто — буквально — не знает подлинную вашу суть. В настоящий момент я знаю о вас столько, сколько, возможно, никогда уже не смогу узнать. Однако то, что я знаю, имеет значение только для меня. Это я и хотел сказать вам: чтобы вы вспоминали обо мне, когда окажетесь в беде. Речь не о том, что я смогу вам помочь, не думайте об этом! Никто не поможет. Да, наверное, никто и не захочет. Вы, — произнес он, подчеркивая каждое слово, — вы должны будете сами справляться с трудностями. Но по крайней мере вы будете знать, вспомнив обо мне, что есть в мире человек, который знает вас и верит в вас. Это всегда помогает. Секрет, однако, в том, чтобы не беспокоиться, верит ли кто в вас, даже Всевышний. Нужно понять, и так, несомненно, будет, что вам не нужна ничья защита. Не стоит также и жаждать спасения, ибо спасение — это только миф. Что требует спасения? Спросите себя сами! А если и требует, то спасения от чего? Нет нужды в искуплении, потому что то, что человек называет грехом и виной, не есть абсолют. Живые и мертвые! Просто помните об этом! Проникнув в живую суть вещей, вы не найдете там ни ускорения, ни затухания, ни рождения, ни смерти. Коротко говоря, есть то — и есть вы, и не ломайте над этим голову, потому что это умом не постичь. Примите это как данность и забудьте — или сойдете с ума...

Я шел по улице, вернее, не шел, а парил в облаках. Мой портфель был со мной, но мне было не до клиентов. Я маши-нально спустился в подземку и так же машинально вышел на Таймс-сквер. Всякий раз, как я направлялся куда глаза глядят, я всегда машинально выходил на Таймс-сквер. Там я всегда устремлялся на rambla, Невский проспект, невроз и базар обреченных.

Мысли и чувства, обуревавшие меня, были пугающе зна-комы. То же самое я испытал, когда впервые услышал моего друга Роя Гамильтона, когда впервые слушал проповедь Бенджамина Фэя Миллза, Миссионера с большой буквы, когда впер-вые раскрыл ту странную книгу, «Эзотерический буддизм», когда залпом прочел «Дао дэ цзин», и всякий раз, как брал в руки «Бесов», «Идиота» или «Братьев Карамазовых». Коровий колокольчик у меня под ребрами бешено зазвонил; над ним, в башке, словно сошлись все звезды, чтобы возжечь небесный огонь. Тело было совершенно невесомым. Я словно существовал в «шести измерениях» сразу.

Есть, оказывается, язык, который не выводит меня из себя, — и это всегда один и тот же язык. Сжатое до размеров макового зернышка, все его безграничное содержание умещается в два слова: «Познай себя!» В своем одиночестве, не просто одиночестве, но изолированности, отъединенности от однородной массы, я пробегал по ладам губной гармоники, говоря на единственном неповторимом языке, и голосом чистой невыразимой души, взирая на все новыми глазами и абсолютно по-новому. Ни рождения, ни смерти! Ну конечно! Что может быть сверх того, что есть в настоящий момент? Кто сказал, что все хреново? Где? Почему? В день седьмой Бог почил от всех дел Своих. И увидел Он, что все хорошо весьма. D'accord. Как могло быть иначе? Почему должно быть иначе? Нам доказывают, что эта жирная бескрылая личинка, человек, произошла от первичной слизи и медленно, очень медленно эволюционировала. Миллион лет пройдет, прежде чем мы станем отдаленно напоминать ангела. Какой бред! Что же, душа заключена в заднем проходе разумной твари? Когда Рой Гамильтон говорил, он, хотя и был человеком необразованным, говорил с дивной убедительностью ангелов. Он был сама по-рывистость, сама непосредственность. Колесо вспыхивало, и вы мгновенно оказывались на оси, в центре того пустого про-странства, не будь которого и созвездия не могли бы вращаться и слать свои таинственные световые сигналы. То же и Бенджамин Фэй Миллз, который был не миссионером, но героем, оставившим христианство, чтобы стать Христом. А нирвана? Не завтра, но сейчас, отныне и навсегда сейчас...

Этот язык всегда был ясен и понятен мне. Язык аргументов, который даже не язык здравого смысла, звучит, как тарабарщина. Когда Бог водит рукою автора, тот уже не знает сам, что пишет. Якоб Беме использовал собственный язык,

прямо вложенный в его уста Создателем. Ученые понимают его по-своему, святые — по-своему. Поэт говорит только для поэта. Дух отвечает духу. Остальное •— пустопорожняя болтовня.

Сотни голосов звучат одновременно. Я все еще на Невском проспекте, по-прежнему в руках у меня портфель. Подобным же образом я мог бы странствовать по Лимбу. Скорее всего «там» я и нахожусь, где бы он ни был, и ничто не может вывести меня из состояния, в котором я пребываю. Да, я одержим. Но на сей раз одержим духом великого Маниту.

Я прошел rambla. Подхожу к Хеймаркет. Внезапно с афи-ши на меня бросается имя, полосуя по глазам, словно брит-вой. Я только что прошел мимо театра, который, мне казалось, уже давно снесли. Ничего не остается в сетчатке, только имя, ее имя, совершенно новое имя: МИМИ АГУЛЬЯ. Это важно, ее имя. Не то, что она итальянка, и не то, что пьеса — бессмертная трагедия. Просто ее имя: МИМИ АГУЛЬЯ. Хотя я упорно продолжаю идти вперед, кружу по улицам, хотя скольжу сквозь тучи, как ущербная луна, ее имя притягивает меня назад ровно в два пятнадцать пополудни.

Я спускаюсь из звездного царства и усаживаюсь в удобное кресло в третьем ряду партера. Сейчас я буду зрителем вели-чайшего представления, равного которому, возможно, никогда не увижу. Его будут давать на языке, в котором я не пони-маю ни слова.

Театр полон, зрители исключительно итальянцы. В зале царит благоговейное молчание; занавес наконец поднимается. Сцена погружена в полумрак. Целую минуту со сцены не до-носится ни единого слова. Потом слышится голос — голос МИМИ АГУЛЬЯ.

Всего несколько мгновений назад в голове у меня кружил-ся рой мыслей; теперь все стихло, огромный рой уселся на медовый сот в основании черепа. Ни звука в улье. Мои чувства, собравшиеся в бриллиантовую точку, сосредоточились на странном существе с голосом прорицательницы. Даже если бы она заговорила на знакомом мне языке, сомневаюсь, что я мог бы понять ее. Меня околдовал звук, необъятная гамма звуков ее речи. Ее горло — словно древняя лира. Немыслимо, немыслимо древняя. Звучащая голосом человека, еще не вку-сившего от древа познания. Ее жесты и движения служат про-стым сопровождением голоса. Лицо, словно окаменевающее в паузах, выражает тончайшие оттенки бесконечной смены настроений. Когда она откидывает голову назад, вещая музыка, льющаяся из ее горла, плещется над ее лицом, как молния над кремнистой дорогой. Она с легкостью изображает чувства, коим мы можем лишь подражать во сне. Все первобытно, ослепительно, гибельно. Мгновение назад она сидела в кресле. Теперь это уже не кресло; оно превратилось в нечто живое. Куда бы она ни направлялась, к чему бы ни прикасалась, все становится иным. Вот она останавливается перед высоким зеркалом, будто для того, чтобы взглянуть на свое отражение. Но это иллюзия! Она стоит перед провалом в космос, нечеловеческим воплем отвечая на зевок Титана. Ее сердце, висящее в ледяной расщелине, вдруг начинает светиться ярче и ярче, пока все ее существо не заполыхало рубиновыми и сапфировыми языками пламени. Еще мгновение — и ее монолитная голова становится нефритовой. Змей лицом к лицу с хаосом. Мрамор в ужасе растворяется в пустоте. Небытие...

Она расхаживает взад и вперед, взад и вперед, постепенно разгораясь фосфоресцирующим светом. Сам воздух как бы сгущается, набрякает ужасом. Ее фигура становится отчетливее, но еще видится словно сквозь слой теплого масла, сквозь дым жертвенного алтаря. С ее губ, искаженных мучительной гримасой, срываются, сдавленно, слова, заставляющие стонать мужчину, сидящего рядом со мной. Из лопнувшей у нее на темени вены медленно сочится кровь. Я оцепенел, не в силах издать ни звука, и в то же время дико кричу. Это уже не театр, это — кошмар. Стены смыкаются, изгибаясь и двоясь, как жуткий лабиринт. Мы ощущаем горячее и злобное дыхание Минотавра. В тот же миг раздается ее оглушительный, безумный, дьявольский смех, словно вдруг разлетелась вдребезги тысяча люстр. Ее уже невозможно узнать. Глазам предстает погибший человек: изломы рук и ног, грива спутанных волос, кровавоалый рот; и это, это существо ощупью и пошатываясь невидяще идет к кулисам и неожиданно исчезает...

Зал в истерике. Мужчины, стиснув зубы, оседают в крес-лах. Женщины вопят, обессилев, или судорожно рвут на голо-ве волосы. Зал похож на дно морское — обиталище демонов, старающихся, как обезумевшая горилла, сбросить с себя теку-чий каменно-тяжелый страх. Билетеры взмахивают руками, как марионетки, их голоса тонут в общем вопле, нарастающем, как приближающийся тайфун. И все это происходит в полной тьме: что-то случилось с освещением. Наконец из оркестровой ямы раздается музыка — взрыв медных, встреченный воплями яростного протеста. Музыка смолкает, словно сплющенная ударами молота. Медленно поднимается занавес, открывая все еще темную сцену. Внезапно из-за кулис появляется она, с тонкой зажженной свечой в руке, и кланя-ется, кланяется, кланяется. Она не произносит ни слова. Из лож, с балконов, из партера, даже из оркестровой ямы дождем на сцену сыплются цветы. Она стоит среди моря цветов, в руке — ярко пылающая свеча. Внезапно вспыхивают люстры, заливая зал светом. Толпа вопит: МИМИ... МИМИ... МИМИ АГУЛЬЯ! Не дожидаясь, пока крики стихнут, она задувает свечу и быстро уходит за кулисы...

Все так же с портфелем под мышкой я вновь бреду сквозь толпу, запрудившую rambla. Я чувствую себя так, словно спу-стился с Синая на парашюте. Вокруг мои братья, человече-ство, как любят выражаться, по-прежнему маршируют, подоб-но мне. Я едва сдерживаю желание начать пинать во все сто-роны, чтобы несчастные идиоты улетели прямо в рай. В этот «хронологически точный момент», когда я пенюсь, как шам-панское, какой-то тип тянет меня за рукав и сует под нос не-потребные открытки. Я продолжаю идти, как шел, словно в трансе, и прилипший ко мне тип на ходу тасует открытки и бормочет, задыхаясь: «Глянь, какие куколки, пальчики обли-жешь! Задешево отдам. Бери всю пачку — центов». Я внезапно останавливаюсь и принимаюсь смеяться так, что ему становится страшно, и смеюсь все громче и громче. Разжимаю пальцы, и карточки летят на землю, как огромные снежинки. Люди подбирают их, вокруг меня собирается толпа, обступает все теснее, любопытствуя, что заставляет меня так смеяться. Я замечаю в стороне фараона, который направляется ко мне. Резко развернувшись, кричу: «Вон он. Держи его!» Показав на магазинчик на углу, я мчусь вместе с толпой; как только меня начинают обгонять, резко останавливаюсь и быстро шагаю в противоположную Сторону. Свернув за угол, припускаюсь бежать скачками, как кенгуру. Добегаю до какого-то бара и вхожу.

У стойки яростно спорят двое. Заказываю пиво и сажусь в стороне, стараясь не привлекать внимания.

— Говорю тебе, у него крыша поехала!

— У тебя бы тоже поехала, ежели б тебе яйца отхватили.

— Он оставит тебя в дураках.

— Черта с два!

—Послушай, кто создал этот мир? Все эти звезды, солнце, дождь? Ответь-ка!

— Сам ответь, коли такой ученый. Сам скажи, откуда взялся этот мир, радуги, писсуары и прочее паскудство.

— Хочешь знать, приятель? Ладно, скажу тебе: уж конечно, не с сыроварни. И эволюция тут ни при чем.

— Да ну? Кто же тогда все это сотворил?

-Сам Всемогущий Иегова, Господь Бог, Родитель Пресвятой Девы Марии и Спаситель всех заблудших душ. Я тебе ответил как надо. Что скажешь?

— А то, что он все равно придурок.

— Ты поганый безбожник, вот что. Язычник.

— Ничуть не бывало. Я истинный ирландец. Больше того, масон... да, масон из масонов. Как Джордж Абрахам Вашингтон и маркиз Куинсбери...

— И Оливер Кромвель, и чертов Бонапарт. Знаю я ваше племя. Черный змей тебя породил, и это его черным ядом ты все вокруг отравляешь.

— Папа нам не указ. Заруби себе на носу!

— А ты! Сумасшедшие проповеди Дарвина — вот твоя Библия. Ты делаешь из себя обезьяну и называешь это эволюцией.

— Все равно он дурак.

— Могу я задать тебе простой вопрос? Могу?

— Вопрос? Пожалуйста. Давай спрашивай! Я тебе отвечу на любой вопрос, ежели в нем есть смысл.

— Отлично!.. Так ответь мне: что заставляет червей ползать, а птиц летать? Что заставляет паука плести идиотскую паутину? Что заставляет кенгуру?..

— Погоди, приятель! Не все сразу. О ком ты сперва хочешь услышать: о птице, червяке, пауке или кенгуру?

— Почему дважды два четыре? Может, ты на это ответишь? Я не прошу тебя быть антропософагом, или как там они, черт бы их побрал, прозываются. Возьмем простую арифметику... два плюс два равняется четырем. Почему? Ответь, и я скажу, что ты честный католик. Давай, ну ответь!

— К дьяволу католиков! Я скорее буду дарвиновской обезьяной, ей-богу! Арифметика! Еще чего! Может, спросишь, сходил ли когда-нибудь Марс со своей орбиты?

— Библия на это давным-давно ответила. А также Парнелл!

— Свинячья задница твой Парнелл!

— Нет такого вопроса, на который кто-нибудь уже не дал ответа раз и навсегда.

— Ты имеешь в виду Папу?

— Приятель, я тебе уже сто раз повторял: Папа — это всео лишь первосвященник. Его Святейшество никогда не ут-верждал, что он вознесшийся Христос.

— Его счастье, не то я бы сам это сказал прямо в его лжи-вую физиономию. Хватит с нас инквизиций. Чего этому бед-ному, горестному миру не хватает, так это немного здравого смысла. Ты можешь нести какую хочешь околесицу о пауках и кенгуру, но кто будет платить ренту? Вот о чем спроси своего дружка!

Я тебе говорил, что он стал доминиканцем.

— А я говорю, глупость он сделал.

Хозяин, думая утихомирить их, собрался поставить им выпивку за счет заведения, но туг появился не кто иной, как слепец, играющий на арфе. Он пел дрожащим фальцетом и безбожно фальшивил. На носу у него были темно-синие очки, на правом локте висела белая палка.

— Спой-ка нам что-нибудь позабористее - крикнул один из диспутантов.

И без всяких там фокусов! — поддержал второй. Слепец снял очки, повесил арфу и палку на вешалку и на удивление бойко прошаркал к стойке.

— Плесните пивка, только чтоб глотку промочить,за-скулил он.

— И малость бренди, — сказал второй.

— Капни ему ирландского виски, — сжалился первый.

Si За тех, кто из Дублина и графства Керри! — провозгласил слепой, поднимая оба стакана. — Долой оранжистов! — С сияющим видом он оглянулся на угощавших и отпил по глот-ку из каждого стакана.

— И когда только тебе стыдно станет дурачить публику? — спросил первый.

— У него денег куры не клюют, — сказал другой.

— Вот какое дело, — сказал слепой, утерев губы рукавом, — как моя мать-старушка померла, я дал ей слово больше никогда не работать. Я придерживался договора, и она тоже. И каждый раз, как начинаю играть, она тихо так зовет: «Патрик, это ты? Хорошо, мой мальчик, хорошо». И не успею я спросить ее, как ей там, на небесах, она опять пропадает. Честная игра, вот как я это называю. Она уж тридцать лет как на том свете и держит слово.


страница 1 ... страница 43 страница 44 страница 45 страница 46 страница 47 страница 48


Смотрите также:


Смешные деньги
535.28kb. 1 стр.



<< предыдущая страница         следующая страница >>

скачать файл




 



 

 
 

 

 
   E-mail:
   © zaeto.ru, 2019