zaeto.ru

В облегающем персидском платье и тюрбане в тон она выглядела обворожительно. В городе пахло весной, и она натянула на руки пару длинных перчаток, а на полную точеную шею небрежно накинула элегантную меховую горжетку

Другое
Экономика
Финансы
Маркетинг
Астрономия
География
Туризм
Биология
История
Информатика
Культура
Математика
Физика
Философия
Химия
Банк
Право
Военное дело
Бухгалтерия
Журналистика
Спорт
Психология
Литература
Музыка
Медицина
добавить свой файл
 

 
страница 1 ... страница 44 страница 45 страница 46 страница 47 страница 48


— Ты рехнулся, приятель. Что за договор?

— Долго рассказывать, а в глотке пересохло...

— Еще бренди и виски подлецу!

— Хорошие вы ребята. Настоящие джентльмены. — Он снова поднял оба стакана. — За Пресвятую Деву и ее блудных сыновей!

— Нет, ты слыхал? Разрази меня гром, если это не богохульство!

— Никакое не богохульство. Чур меня, чур меня!

— У Пресвятой Девы был только один сын, и, как говорит святой Патрик, он не был блудным! Князь бедняков, вот кто он был. Могу в этом поклясться!

— Туг тебе не суд. Можешь не клясться! Продолжай, при-ятель, рассказывай, о чем вы там договорились!

Слепой задумчиво подергал себя за нос. Потом снова по-смотрел на двух приятелей, масляно сияя. Словно блин на сковородке.

— Вот какое дело... — начал он.

— Давай без предисловий! Говори о мамаше!

— Это долгая, долгая история. А у меня, с вашего позволения, опять в глотке горит.

— Давай, приятель, рассказывай, не то мы тебя вздуем!

Слепой откашлялся, потер глаза.

" —Дело вот какое... Моя мать-старушка была провидица. Могла видеть сквозь дверь, все наскрозь видела. Один раз, когда мой папа опоздал к ужину...

— К черту папу, поганый мошенник!

— Конечно, я мошенник, — визгливо закричал слепой. — У меня много слабостей.

- И одна из них — глотка, в которой вечно пересыхает.

— А еще денежки. Набил небось карманы, шельма, а?

Внезапно слепой побелел, и на его лице изобразился ужас.

— Нет-нет! — завопил он. — Не трогайте мои карманы. Вы же не сделаете этого? Нет, не сделаете...

Приятели оглушительно захохотали. Прижав слепому руки к бокам, они обшарили его карманы — брючные, пиджачные, жилетные. Ссыпав деньги на стойку, они сложили в кучки бумажки и монеты по достоинству, отодвинув в сторону фальшивые. Видно было, что они проделывают эту операцию не в первый раз.

— Еще бренди! — крикнул первый.

— Еще ирландского виски, лучшего!— крикнул второй.

Они выудили из кучки несколько монет и положили бар-мену на блюдце, потом широким жестом добавили еще

с по несколько,

— Как, все еще умираешь от жажды? — заботливо поинтересовались они.

— Ты чего хочешь выпить? — спросил первый второго.

— А ты?— спросил второй первого.

— У меня чем дальше, тем больше в глотке горит.

— И у меня.

— Ты что-нибудь слышал про уговор, который был у Патрика и его старушки матери?

— Это долгая история, — ответил второй, — но я готов дослушать ее до конца. Может, ты мне расскажешь, а я пока осушу кубок за твое здоровье и чтоб у тебя стоял?

— Могу рассказывать хоть до Судного дня, как нечего делать, — ответил первый, поднимая стакан. — Потрясная история. Но сперва дай промочу глотку.

— Эта троица — первостатейные негодяи, — сказал бармен, наполняя мой стакан. — Не поверишь, но один из них был когда-то священником. Самый большой жулик в округе. И не выставишь их— они здесь хозяева. Понимаешь, что я хочу сказать?

Он занялся пустыми стаканами: споласкивал, вытирал, полировал. Потом закурил сигарету и снова придвинулся ко мне.

— Просто беда, — сказал он доверительно. — А ведь могут говорить нормально, когда захотят. Они ребята с головой. Только любят придуряться. Не пойму, чего им вздумалось разыгрывать этот свой театр у меня. — Он сплюнул в стоявшую рядом плевательницу. — Ирландия! Да они в глаза ее не видали, ни тот, ни другой. Родились и выросли в соседнем квартале. Любят прикинуться... Ты б небось никогда не подумал, а ведь слепой когда-то был знатным боксером. Пока его Терри Макговерн не уделал. Зрение у него как у орла, у этой пташки. Заходит сюда каждый день подсчитать выручку. Жутко злится, когда ему кидают фальшивые монеты. Знаешь, что он с ними делает? Подает настоящим слепым. Ну не молодец, а?

Он на секунду оставил меня, чтобы утихомирить троицу. Шампанское начинало действовать.

— Хочешь узнать великую новость? Сейчас собираются нанять экипаж и поедут кататься в Центральный парк. Говорят, время кормить голубей. Каково? — Он снова сплюнул. — Это еще одна из их штучек — кормить голубей. Бросают им крошки или арахис, а когда вокруг собирается толпа, начинают швырять фальшивые монеты. Очень при этом веселятся. Потом Слепой Бен дает маленький концерт, и они пускают шляпу по кругу. Прикидываясь, что у них ни цента не

осталось! Я, когда там бываю, бросаю им в шляпу хороший кусок дерьма...

Он с презрением оглянулся на веселую троицу и продолжил излияния:



— Может, думаешь, что они взаправду о чем-то спорят? Я вот все слушаю, чтобы понять, как это у них начинается, но не тут-то было. Не успеешь оглянуться, а перепалка в полном разгаре. Залезают в такие дебри — и все, чтобы зацепить друг дружку. Обожают треп. О доводах не заботятся, все в одну кучу валят. Папу, Дарвина, кенгуру — да ты сам слыхал. Ничего не разберешь, о чем бы у них ни шел спор. Вчера о гидрав-лических машинах и как лечить запоры. Позавчера о Пасхальном восстании. А заодно о бубонной чуме, сипаях, римских акведуках, конских плюмажах. Слова, слова... Иногда я сам дурею. Каждую ночь спорю сам с собой во сне. Хуже всего, что даже не знаю о чем. Точь-в-точь как они. Даже в выходной не могу успокоиться. Я вот все думаю, может, они уберутся выступать куда-нибудь в другое место... Некоторые считают их забавными. Видал я парней, которые со смеху лопались, их слушая. Но мне не смешно, нет, сэр! К закрытию у меня от них голова кругом идет... Знаешь, я вот сидел однажды — шесть месяцев, — так цветной парень в соседней камере... Давай подолью, не против? Да, так тот парень пел весь день напролет и по ночам тоже. До того меня довел, что хотелось его задушить. Забавно, да? Это говорит о том, каким можно стать нервным. Знаешь, брат, если когда-нибудь завяжу с этим бизнесом, подамся в Сьерра-Неваду. Что мне надо, это покой и тишина. Даже коров не хочу видеть. Они же могут мычать: муу-уууууу... понимаешь? Случилась раз беда: возвращаюсь домой, а жены нет. Да! Сбежала, и, конечно, с лучшим другом. И все равно не могу забыть тот месяц покоя и тишины. Плевать, что было потом... Когда гнешь весь день спину, как раб, становишься нервным. Не для того я родился. Только вот не знаю, для чего. Долго мне не везло... Давай еще налью? За счет заведения, какого черта! Понимаешь... теперь я говорю о грустных вещах. Вот как бывает. Попадается тебе милашка, и все, пиши пропало. Я тебе еще ничего не рассказал. — Он достал бутылку джина. Плеснул себе порядочную порцию. — Твое здоро-вье! И будем надеяться, они скоро уберутся отсюда ко всем чертям. Так на чем я остановился?Да, на грустном... Как думаешь, кем мои старики хотели меня видеть? Страховым агентом. Каково, а? Они думали, что это благородная профессия. Старик, понимаешь, был подручным каменщика, Из Англии приехал, конечно. Ирлашка неотесанный. Ну и ну, страховым агентом! Нет, ты только представь! Подался я во флот. Потом лошади. Потерял все. Стал сантехником. Не пошло. Слишком я неловок. Кроме того, ненавижу грязь, хочешь верь, хочешь нет. Что еще? Да, немного побродяжничал, но образумился, занял деньжат у своего старика, чтобы открыть забегаловку. А потом сдуру женился. С первого дня мы с ней воевали. Кроме того месяца, о котором я тебе рассказывал. Да Бог так распорядился, что одного раза мне оказалось мало. Не успел опомниться, опять попался на крючок — тоже смазливая сучка была. Тут уж началась сущая агония. Такая сумасбродка была, та, последняя. До того меня довела, что уж не знал, на каком я свете. Так вот и попал за решетку. Когда вышел, на душе до того муторно было, что чуть не ударился в религию. Да, сэр, те полгода в тюрьме заставили меня почувствовать страх Божий. Готов был святошей заделаться... — Он плеснул себе джину на донышке, сплюнул и продолжил с того, на чем остановился: — Знаешь, я до того стал осторожный, что, предложи мне кто слиток золота, не притронулся бы. Вот так я и оказался здесь. Попросился выполнять любую работу. Старик хозяин и взял меня. — Бармен придвинулся ближе и сказал шепотом: — Отдал мне заведение за пять сотен! Задаром, да?

Тут я сказал, что мне нужно отлить.

Когда я появился вновь, в баре было полно народу.

Троица, я заметил, испарилась. Я встряхнулся, как собака, и пошел обратно на Великий Белый Путь. Все стало на место. Бродвей опять был Бродвеем, а не rambla, не Невским проспектом. Обычная нью-йоркская толчея, точно такая же, как в незапамятные времена. На Таймс-сквер купил газету и ныр-нул в подземку. Измученные рабочие возвращались домой. Ни единой искры жизни во всем вагоне. Только щит в кабине машиниста, вспыхивая электричеством, казался живым. Можете взять все мысли, что были у них в голове, поставить их в числителе, а в знаменателе — число вй степени, чтобы в результате получилось меньше, чем ничто.

И почил Бог в день седьмой от всех дел Своих и увидел, что все хорошо весьма. Зарубите это себе на носу!

Я смутно припомнил голубей. Потом о восстании сипаев. А потом я задремал. Просто отключился и пришел в себя, только когда доехал до Кони-Айленда. Портфель исчез. За-

одно и бумажник. Даже газета исчезла... Ничего не оставалось, как в том же вагоне ехать обратно...

Я был голоден. Голоден как волк. И в отличном настроении. Я решил, что поем в «Железном котле». Казалось, я целую вечность не видел жену.

Прекрасно! Н-но, лошадка! В Гринич-Виллидж!

«Железный котел» был одной из достопримечательностей Гринич-Виллидж. Его clientele сходилась со всего Нью-Йорка. Знаменитым его сделали неизменные чудаки и оригиналы, которых немало было среди завсегдатаев.

Если верить Моне, так можно было подумать, что все чокнутые собирались за ее столиками. Чуть ли не каждый день я слышал о какой-нибудь новой фигуре, экстравагантнее, естественно, прежних.

Последней была Анастасия. Ее занесло к нам с Тихоокеанского побережья, и сейчас она бедствовала. Несколько сот долларов, бывших у нее по приезде в Нью-Йорк, улетучились как дым. Что она не раздала, то у нее украли. По словам Моны, она была необыкновенно хороша. Копна черных длинных волос, фиалковые глаза, изящные сильные руки, крепкие ноги. Она называла себя просто Анастасия. Фамилию Аннаполис придумала себе сама. В «Железный котел» она забрела явно в поисках работы. Мона услышала, как она разговаривает с хозяином, и пришла ей на выручку. Она не желала слышать о том, чтобы Анастасия шла в судомойки или даже прислуживала за столиками. С первого взгляда Мона разглядела в ней незаурядную натуру, усадила ее, накормила и после долгого разговора дала немного взаймы.

— Вообрази, она ходила в комбинезоне. Чулок у нее не было, а туфли совсем развалились. Люди смеялись над ней.

— Опиши-ка мне ее еще раз, можешь?

— Нет, правда не могу, — сказала Мона и тут же принялась взволнованно рассказывать о своей подруге. Тон, каким она произнесла «моя подруга», показался мне подозрительным. Никогда я не слышал, чтобы она с таким пылом говорила о ком-нибудь из своих знакомых. Это было похоже

на благоговение, обожание и прочие, не имеющие онределення чувства. Она придавала встрече со своей новой подпругой невероятно важное значение.

— Сколько ей лет? — рискнул я спросить.

— Сколько лет? Не знаю. Может, двадцать два — двадцать три. У нее нет возраста. Когда на нее смотришь, такие мысли как-то не приходят в голову. Она — самый необыкновенный человек из всех, кого я знаю, исключая тебя, Вэл.

— Небось художница?

— Она — все вместе. Все может.

— Занимается живописью!

— Конечно! Живописью, скульптурой, куклами, поэзией, танцами и вдобавок еще клоун. Но печальный клоун, вроде тебя.

— Она не кажется тебе ненормальной?

— Я бы так не сказала! Ведет себя странно, но только потому, что не такая, как все. Я еще не видела такого раскованного человека, и к тому же трагического. Она действительно непостижима.

— Как Клод, полагаю.

Она улыбнулась.

— В каком-то смысле, — сказала она. — Забавно, что ты упомянул его. Не мешало бы тебе взглянуть на них, когда они вместе. Они словно с другой планеты.

— Так они знают друг друга?

— Я их познакомила. И они чудесно поладили. Они говорят на своем собственном языке. И знаешь ли, они даже похожи друг на друга внешне.

— Она, наверное, немного мужеподобна, эта Анапопулос, или как там ее?

— Не вполне. — Глаза у Моны блеснули. — Она предпочитает одеваться, как мужчина, потому что так чувствует себя удобнее. Понимаешь, она больше чем просто женщина. Будь она мужчиной, я сказала бы то же самое. Что-то есть в ней такое, что выходит за рамки пола. Иногда она напоминает мне ангела, только в ней нет никакой эфирности или отрешенности. Нет, она очень земная, иногда даже почти грубая... Единственное, что я могу сказать, чтобы тебе стало понятно, Вэл, это что она — существо высшего порядка. Ну, ты знаешь, какое чувство вызывает Клод? Анастасия... за ее шутовством скрывается трагедия. Она человек не от мира сего. Не знаю от ка р кого, но точно, что не от нашего. Это чувствуешь уже по ее голосу. У нее необыкновенный голос, скорее это голос птицы, а не человеческого существа. Но когда она в гневе, становится страшно.

— Неужели? И часто она бывает в гневе?

— Только когда ее оскорбляют или смеются над ней.

— Почему же ее оскорбляют, почему над ней смеются?

- Я тебе говорила: потому что она не такая, как все. Даже походка у нее необычная. Она не может иначе, такой уродилась. Но меня просто бесит как к ней относятся. Другой такой беспечной, щедрой души не встретишь. Конечно, у нее нет чувства реальности. Это-то мне в ней и нравится.

— Что конкретно ты имеешь в виду?

— Только то, что сказала. Если она встретит человека, ко-торому нужна рубашка, она снимет свою — прямо на улице — и отдаст ему. Ей даже не придет в голову стесняться того, что сама останется голой. Она бы и штаны сняла, если б они кому понадобились.

— И ты говоришь, это не сумасшествие?

- Нет, Вэл, не сумасшествие. Для нее это естественно, нор-мально. Ей в голову не придет думать о последствиях, ей все равно, что скажут люди. В ней нет ни капли фальши. И она ранимая и нежная, как цветок.

— Она, должно быть, получила странное воспитание. Рас-сказывала она тебе что-нибудь о своих родителях, о детстве?

— Немного.

Чувствовалось, Мона не собирается выкладывать все, что знает.

— Думаю, она была сиротой. Она сказала, что люди, которые удочерили ее, были к ней очень добры. Она имела все, что ей хотелось.

— Ну что ж, давай ложиться. Не против?

Она отправилась в ванную для всегдашней своей беско-нечной процедуры. Забравшись в постель, я терпеливо ждал. Дверь в ванную была приоткрыта.

— Между прочим, — сказал я, желая направить ее мысли в другое русло, — как поживает Клод? Есть что-нибудь новенькое?

— Он уезжает через день-два.

— Далеко?

— Он не сказал. Думаю, в Африку.

— Африку?Что он там потерял?

— Откуда я знаю! Я бы не удивилась, скажи он, что от-правляется на Луну. Ты знаешь Клода...

— Ты уже несколько раз это повторила, и все с тем же выражением. Нет, я не знаю Клода, во всяком случае

не настолько, как ты думаешь. Я знаю только то, что он решил мне рассказать о себе, не больше. Он для меня — полная загадка.

Я услыхал ее тихое фырканье.

— Что я сказал смешного? — спросил я.

— Я думала, что вы прекрасно поняли друг друга.

— Никто никогда не сможет понять Клода, — ответил я. — Он непостижим и таким останется.

— Вот и моя подруга такая же.

— Твоя подруга, — раздраженно сказал я. — Едва успела с ней познакомиться, а говоришь о ней так, словно знала всю жизнь.

— Не говори глупостей. Она — моя подруга, такой у меня за всю жизнь не было.

— Звучит так, словно ты от нее без ума...

— Так и есть. Она появилась вовремя.

— И что это значит?

— То, что я была одинока, несчастна, совсем отчаялась. Что мне нужен был кто-то, кого я могла бы назвать другом.

— Что это на тебя нашло? С каких пор тебе понадобился друг? Я твой друг. Тебе этого мало? — спросил я хоть и с насмешкой, но и наполовину серьезно.

К моему удивлению, она ответила:

— Нет, Вэл, ты больше мне не друг. Ты мой муж, и я люблю тебя... Я бы не смогла жить без тебя, но...

— Но что?

— Мне необходим друг, женщина-подруга. Кто-нибудь, с кем можно пооткровенничать, кто понял бы меня.

— Черт подери! Вот как? И ты хочешь сказать, что не мо-жешь пооткровенничать со мной?

— Не так, как с женщиной. Есть вещи, которых не скажешь мужчине, даже если любишь его. О, это не что-то серьезное, не волнуйся. Иногда пустяки важнее серьезных вещей, ты это знаешь. К тому же, посмотри на себя... у тебя столько друзей. А когда ты с друзьями, ты совсем другой человек. Я иногда тебе завидовала. Может, и ревновала к твоим друзьям. Когда-то я думала, что смогу быть всем для тебя. Но вижу, что ошибалась. Во всяком случае, теперь у меня есть подруга, и я не намерена терять ее.

Я сказал полунасмешливо-полусерьезно:

— Теперь ты хочешь, чтобы я ревновал, так, что ли?

Она вышла из ванной, встала на колени у кровати и прижалась щекой к моей ладони.

— Вэл, — промурлыкала она, — ты знаешь, что это не так. Но эта дружба очень мне дорога, очень. Я не хочу ни с кем ею делиться, даже с тобой. По крайней мере какое-то время.

— Ладно, понял, — сказал я несколько охрипшим голосом.

Она благодарно пробормотала:

— Я знала, что ты поймешь.

— Да чего тут понимать?— спросил я. Спросил мягко, нежно.

— Вот именно, — сказала она, — нечего. Нечего. Это вполне нормально. — Она наклонилась и ласково поцеловала меня в губы.

Когда она встала, чтобы выключить свет, я, поддавшись внезапному порыву, сказал:

— Бедная моя девочка! Все это время хотела, чтобы у нее была подруга, а я и не знал, даже не догадывался. Наверное, я тупой, бесчувственный тип.

Она погасила свет и забралась в постель. У нас была двой-ная кровать, но мы спали в одной.

— Обними меня покрепче, гпрошептала она. Вэл, я люблю тебя как никогда. Слышишь?

Я ничего не ответил, только крепко обнял ее.

— Клод накануне сказал мне, — ты слушаешь? что ты один из немногих.

еОдин из избранных, не так ли? — сказал я шутливо.

— Для меня ты единственный в мире.

— Но не друг...

Она закрыла мне рот ладонью.

Каждый вечер звучала одна и та же песня: «Моя подруга Стася». Разумеется, приправленная для остроты россказнями о знаках внимания, которыми досаждала ей четверка несовме-стимых личностей. Один из этого квартета — она даже имени его не знала — владел сетью книжных магазинов; другой был борец, Джим Дрисколл; третий — миллионер, известный из-вращенец, которого звали совершенно невероятно — Тинклфелс; четвертый — сумасшедший и отчасти святой по имени Рикардо. Этот Рикардо живо интересовал меня, если допустить, что ее рассказы о нем соответствовали действительности. Спокойный, сдержанный человек, говоривший с сильным испанским акцентом, Рикардо имел жену и троих детей, кото-рых горячо любил. Он крайне бедствовал, однако делал дороие подарки, был добр и кроток, ласков «как ягненок», писал метафизические трактаты, которые никто не брался печатать, читал лекции десяти, двенадцатилетним детям, et patati et patata. Что мне нравилось больше всего, так это то, что, провожая Мону до станции подземки и прощаясь с нею, он всякий раз стискивал ей руки и мрачно бормотал: «Если не можешь быть моей, то не будешь ничьей. Я убью тебя».

Она снова и снова возвращалась к Рикардо, говоря, как много он думает об Анастасии, как «прекрасно» относится к ней и тому подобное. И всякий раз, заговаривая о нем, она повторяла эту его угрозу, смеясь, словно это была остроумная шутка. Ее легкомыслие начало раздражать меня.

— А что, если он возьмет да и сдержит слово? сказал я однажды вечером.

Она засмеялась еще веселее.

— Считаешь, такого не может случиться?

- Ты его не знаешь,— ответила она. — Такого кроткого существа свет не видывал.

— Именно поэтому я считаю, что он способен исполнить свою угрозу. Он говорит серьезно. Тебе следовало бы быть с ним осторожнее.

— Ах, что за вздор! Он мухи не обидит.

— Может, и так. Но он производит впечатление довольно необузданной натуры, способной убить женщину, которую любит.

— Как он может любить меня?Что за глупость! Я не выка-зывала к нему никакого расположения. Я вообще почти не слушаю, чего он болтает. Он больше говорит с Анастасией, чем со мной.

- Тебе и не надо ничего выказывать, достаточно того, что ты есть. У него такая мания. Он не сумасшедший. Если это только не сумасшествие — любить некий образ. Ты — физи-ческий образ его идеала, это очевидно. Ему ничего от тебя не нужно, даже ответного чувства. Он хочет лишь одного: всегда любоваться тобою, потому что ты — воплощение женщины его мечты.

— То же самое и он говорит, — несколько поразилась Мона. — Вы с ним удивительно похожи. Вы бы поняли друг друга. Я знаю, он очень чуток и очень умен. Он мне ужасно нравится, но он просто невыносим. У него нет чувства юмора, ни капельки. Когда он улыбается, вид у него еще более грустный, чем обычно. Он очень одинок.

— Жаль, что я не знаком с ним, — сказал я. — Он нравится мне больше всех, о ком ты рассказывала. Он похож на человека, в нем есть подлинность. К тому же я люблю испанцев. Это мужчины...

— Он не испанец, а кубинец.

— Один черт.

— Нет, не один, Вэл. Рикардо сам мне говорил. Он презирает кубинцев.

— Ладно, все равно. Он понравился бы мне, даже будь он турком.

— Может, вас познакомить? — неожиданно предложила Мона. — Хочешь?

Я немного подумал, прежде чем ответить.

— Лучше, пожалуй, не стоит, — сказал я. — Тебе не удастся дурачить такого человека. Он не Кромвель. Кроме того, даже Кромвель не дурак, как ты считаешь.

— Я никогда не говорила, что он дурак!

— Но пыталась убедить меня в этом, не станешь же ты отрицать.

— Ну, ты знаешь, зачем я это делала. — Она улыбнулась, как сирена.

— Слушай, сестренка. Тебе и говорить ничего не надо, я тебя и твои хитрости давно раскусил.

— У тебя развитое воображение, Вэл. Поэтому я иногда многого тебе не рассказываю. Знаю, как ты умеешь сам все домыслить.

— Но ты должна признать, что я исхожу из реального факта!

Опять улыбка сирены.

Она чем-то занялась и отвернулась, чтобы скрыть выражение своего лица.

Повисла приятная пауза. Потом, сам не зная зачем, я ляпнул:

— Думаю, женщины вынуждены лгать... такова их природа. Мужчины, конечно, тоже лгут, но совсем по-другому. Такое впечатление, что женщины невероятно боятся правды. Знаешь, если б ты перестала лгать, перестала играть со мной в эти дурацкие никчемные игры, я бы решил...

Я заметил, что она перестала изображать занятость. Может быть, она действительно слушает, подумалось мне. Я видел ее лицо только сбоку. Оно выражало напряженное ожидание и настороженность. Как у животного.

— Думаю, я сделал бы все, чего бы ты ни попросила. Наверное, даже уступил тебя другому мужчине, если бы ты этого захотела.

Мои неожиданные слова вызвали у нее огромное облегчение, так мне показалось. Не знаю, чего она боялась услышать. Но у нее словно груз свалился с плеч. Она подошла ко мне — я сидел на краю постели — и опустилась рядом. Положила руку на мою ладонь. Ее глаза светились любовью.

— Вэл, — заговорила она, — ты знаешь, я никогда такого не захочу. Как ты можешь говорить подобное? Может, я когда и выдумываю что-то, но только не обманываю. Я не смогла бы скрыть от тебя что-нибудь важное. Это причинило бы мне слишком сильную боль. А эти мелочи... эти выдумки... просто чтобы не огорчать тебя. Бывают иногда ситуации до того отвратительные, что, чувствую, даже рассказать тебе о них — значит запачкать тебя. Со мной всякое случается, но меня это не трогает. Я натура крепкая, грубая. И знаю, что представляет собой этот мир. Ты — нет. Ты мечтатель. Идеалист. Ты не знаешь и никогда не сможешь себе представить, а тем более поверить, насколько злы люди. Ты — чистая душа, вот что. Именно это имел в виду Клод, когда говорил, что ты один из немногих. Рикардо — еще одна чистая душа. Таких, как ты и Рикардо, не следует вмешивать во всякую дрянь. Со мной то и дело случаются подобные вещи, потому что я не боюсь оказаться запачканной. Я — человек приземленный. С тобой я становлюсь другим человеком. Хочу быть такой, какой ты хочешь меня видеть. Но я никогда не смогу быть такой, как ты, никогда.


страница 1 ... страница 44 страница 45 страница 46 страница 47 страница 48


Смотрите также:


Смешные деньги
535.28kb. 1 стр.



<< предыдущая страница         следующая страница >>

скачать файл




 



 

 
 

 

 
   E-mail:
   © zaeto.ru, 2019